И когда люди заговорили объ убійствѣ губернатора, одни раньше, другіе сдержанные -- позже, то какъ о вещи уже давно и безповоротно рѣшенной".
При этомъ замѣчательно то обстоятельство, что въ спорахъ о пользѣ террора большинство высказывалось противъ этой формы борьбы, не видя смысла въ убійствѣ отдѣльныхъ лицъ. Но споры велись, однако, такъ теоретично и отвлеченно, какъ будто вопросъ о губернаторѣ считался совершенно поконченнымъ. При этомъ "въ спорахъ выяснилось, что у губернатора больше друзей, чѣмъ враговъ, и даже многіе изъ тѣхъ, кто въ теоріи стоялъ за политическія убійства, для него находили извиненія: и если бы произвести въ городѣ голосованіе, то, вѣроятно, огромное большинство, руководясь различными соображеніями, высказалось бы противъ убійства или казни, какъ называли ее нѣкоторые. И только женщины, обычно жалостливыя и боящіяся крови, въ этомъ случаѣ обнаруживали странную жестокость и непобѣдимое упрямство: почти всѣ онѣ стояли за смерть, за самую страшную смерть, и сколько имъ ни доказывали, какъ ни бились надъ ними, онѣ твердо и даже какъ будто тупо стояли на своемъ. Случалось, что женщина сдавалась и признавала ненужность убійства,-- а на утро, какъ ни въ чемъ не бывало, точно заспавъ вчерашнее свое согласіе, она снова твердила, что убить нужно".
Одинъ непоколебимый доводъ оставался у нихъ въ распоряженіи: "вѣдь нельзя же убивать дѣтей" -- повторяли они, когда всѣ доказательства были исчерпаны,-- и оставались не переубѣжденными. Женщины-ближе землѣ, ближе голосу природы и крови. Естественныя права онѣ ставятъ выше кѣмъ-то даннаго закона государственнаго. И потому голосъ совѣсти перевѣшивалъ въ нихъ всѣ другія настроенія {Чит. превосходную по глубинѣ мысли и изящную по формѣ статью Ѳ. Ф. Зѣлинскаго объ Антигонѣ Софокла.}. И замѣчательно, что всѣ,-- и друзья губернатора, и враги и оправдывающіе его, и обвиняющіе -- всѣ подчинялись одной и той же непоколебимой увѣренности въ его смерти. Мысли были разныя и слова разныя, а чувство было одно:-- "огромное, властное, все проникающее, всепобѣждающее чувство, въ силѣ своей и равнодушіи къ словамъ подобное самой смерти... Какъ будто самъ древній сѣдой, законъ, смерть карающій смертью, давно уснувшій, чуть.-ли не мертвый въ глазахъ невидящихъ -- открылъ свои холодныя очи и властно простеръ свою безпощадную руку надъ головой убившаго".
Скоро прекратились самые толки о губернаторѣ. Все смолкло, но всѣ "однимъ огромнымъ ожиданіемъ, напряженнымъ и грознымъ, ожидали неизбѣжнаго". Особенно спокойно и не колеблясь и не сомнѣваясь ни на минуту ждали женщины и ожиданіемъ своимъ наполняли воздухъ, которымъ дышали всѣ, которымъ дышалъ губернаторъ. Стоило гдѣ-нибудь громко хлопнуть дверью, стоило кому-нибудь, топая ногами пробѣжать по улицѣ,-- онѣ выбѣгали наружу, простоволосыя, почти уже удовлетворенныя -- убитъ?.. И такъ до новаго стука!.. Въ этой атмосферѣ напряженнаго ожиданія, пропитанной неуловимыми флюидами коллективной совѣсти и воли должно было родиться террористическое дѣяніе. И отвѣтственнымъ за него являлось конечно не одно лицо, его свершившее, а коллективная совѣсть цѣлаго города. Нигдѣ еще въ художественномъ произведеніи не была выяснена такъ ярко и такъ мастерски связь личности, личной воли съ коллективомъ и его коллективной волей. Андреевъ установилъ, эту связь съ удивительной художественной и психологической чуткостью. И если бы у него въ этомъ превосходномъ разсказѣ были хороши только приведенныя выше страницы, то и тогда разсказъ губернатора можно было бы отнести къ числу chef d'oeuvrem'омъ міровой литературы. Но и та часть разсказа, которая посвящена губернатору и его душевнымъ переживаніямъ въ ожиданіи неизбѣжной и въ его совѣсти смерти,-- даетъ много тонкихъ штриховъ, цѣнныхъ и прямо проникновенныхъ деталей, доказывающихъ, что авторъ умѣетъ разобраться въ психологіи своихъ героевъ до полнаго проникновенія въ ея глубины.
II.
Второй разсказъ написанъ уже въ октябрѣ 1905 года и видимо подъ явнымъ впечатлѣніемъ грозной забастовки и первой побѣды революціоннаго движенія. Разсказъ подъ названіемъ "Такъ было" переноситъ насъ въ какую-то не вполнѣ опредѣленную эпоху, сильно напоминающую время великой французской революціи. На площади -- огромная черная башня съ толстыми крѣпостными стѣнами и рѣдкими окнами -- бойницами, нѣкогда построенная для себя рыцарями-разбойниками. На башнѣ -- огромные часы. За ними наблюдалъ одноглазый часовщикъ, и въ тиканьѣ маятника ему всегда слышалась одна и та же фраза:
-- Такъ было -- такъ будетъ.
Надъ городомъ властвовалъ загадочный владыка. Назывался онъ королемъ и прозвище носилъ -- Двадцатый -- по числу своихъ одноименныхъ предшественниковъ.
Была какая-то непостижимая таинственная сущность въ имени короля. Умирали люди, но король всегда оставался. Король могъ сдѣлать человѣка счастливымъ и несчастнымъ. Во имя короля творилось справедливое и несправедливое, доброе и злое, жестокое и милосердное. Его законы были не менѣе повелительны, чѣмъ законы самого Бога, и еще тѣмъ онъ былъ великъ, что Богъ никогда не мѣняетъ своихъ законовъ, а король могъ мѣнять свои постоянно. "Чаще случалось, что король былъ худшимъ на землѣ, лишеннымъ добродѣтелей, жестокимъ, несправедливымъ, даже безумнымъ, но и тогда оставался онъ загадочнымъ однимъ, который повелѣваетъ милліонами, и власть его возростала вмѣстѣ съ преступленіями. Его всѣ ненавидѣли и проклинали, а онъ одинъ повелѣвалъ всѣми ненавидящими и проклинающими... Тираннія, безуміе, злость только укрѣпляли власть короля. "Жизни онъ дать не могъ, а смерть давалъ постоянно,-- этотъ таинственный ставленникъ безумія, смерти и зла; и чѣмъ выше бывалъ тронъ, тѣмъ больше костей клалось въ его основу".
Люди умирали, а у короля только мѣнялись прозвища, какъ кожа у змѣи. Короли приходили съ правильностью движеній маятника, который все выбивалъ въ тактъ: