Во всякомъ случаѣ, пока установленное соотношеніе между потребностью въ порядкѣ и свободой наиболѣе соотвѣтствуетъ особенностямъ данной хозяйственной формы быта, оно и считается лучшимъ, признается благомъ и сберегается совѣстью гражданъ и всѣми политическими учрежденіями. Но въ глубинѣ души каждаго человѣка не меркнетъ идеалъ полной свободы, огонекъ тлѣетъ подъ пепломъ установленныхъ нормъ и формъ гражданской жизни -- пока не придетъ ему время вновь разгорѣться яркимъ пламенемъ. Такъ случается всегда въ переходныя эпохи въ жизни общества, когда сложившіяся формы хозяйственнаго быта начинаютъ измѣняться сами собою въ силу объективныхъ причинъ, подъ вліяніемъ медленной эволюціи экономическихъ отношеній, но эти измѣненія еще не завершились, не вылились въ новыя формы общественнаго строя. Обыкновенно въ такія переходныя эпохи установленный поколѣніями компромиссъ между порядкомъ и свободой ужіе не удовлетворяетъ человѣка. Происшедшія перемѣны въ общественномъ бытѣ не укладываются въ старыя нормы взаимоотношеній порядка и свободы. Такъ, въ эпоху возникновенія городовъ и промышленности, феодально-крестьянскій порядокъ начинаетъ тяготить городскую часть населенія и стѣснять его свободу.
Въ такіе моменты, когда новая норма соотношеній между порядкомъ и свободой еще не создана, а старая уже не удовлетворяетъ общества, съ особенной яркостью и силой вспыхиваетъ у человѣка исконная тоска по свободѣ,-- полной, абсолютной, ничѣмъ не стѣсненной. Впереди еще не видно новаго общественнаго берега, а отъ стараго человѣкъ уже отошелъ. Ощущеніе жизненныхъ несправедливостей въ такіе періоды дѣлается еще чувствительнѣе и острѣе. Въ неустройствѣ общественной жизни винятъ самую жизнь, а не ея изжившую устарѣлую форму.
Въ такія переходныя эпохи возникаютъ всегда два крайнія теченія. Одно, видя, какъ гибнутъ традиціи, ищетъ спасенія въ возвратѣ назадъ. Впереди для сторонниковъ этого теченія только гибель,-- гибель ихъ удобствъ, ихъ привилегій, которыя они легко отожествляютъ съ интересами цѣлаго народа; эти поклонники старины цѣпляются за прошлое съ отчаяніемъ людей, которымъ уже нечего терять. И это свое прошлое они отстаиваютъ всѣми возможными, честными, грязными и кровавыми средствами. Они готовы пожертвовать всѣмъ и всѣми во имя стараго порядка.
Другое крайнее теченіе, не обладая достаточно творческой соціальной фантазіей, не видитъ впереди лучшей формы общественнаго быта, и всячески отрицая уже изжитыя формы, логически приходитъ къ необходимости отрицанія самой человѣческой культуры. Плохо жить, говорятъ они, не потому что старыя формы взаимоотношеній между порядкомъ и свободой уже не соотвѣтствуютъ новымъ потребностямъ общества и новымъ экономическимъ условіямъ жизни,-- плохо жить потому, что культура вообще подавляетъ свободу, придавила свободную личность, подчинивъ ее цѣлому, извратила природу, изъ рукъ которой человѣкъ вышелъ чистымъ и совершеннымъ. Это возстаніе человѣка противъ культуры во имя безупречной и совершенной природы -- характерный призракъ всякой переходной эпохи. Старое плохо, для новаго не хватаетъ еще творческаго воображенія и фактовъ, и вотъ призывъ на лоно природы, призывъ къ освобожденію человѣка отъ всѣхъ цѣпей и традицій культуры -- во имя правъ личности.
II.
Съ большей или меньшей яркостью это настроеніе болѣе нетерпѣливыхъ протестантовъ противъ дѣйствительности (въ сущности остающихся жить и мыслить въ сферѣ старыхъ отношеній, ставя только ко всѣмъ положеніямъ прошлаго знакъ минуса) -- проявляется въ исторіи Западной Европы не разъ и не два. Такъ дряхлѣющая эллинская культура создала поклоненіе пастушеской буколической поэзіи. Такъ римляне эпохи Катона, ревнителя старины, упивались описаніями прелести жизни среди мирныхъ земледѣльческихъ занятій, читая "Георгики" Виргилія.
Въ эпоху громадныхъ экономическихъ пертурбацій вѣка возрожденія наукъ и искусствъ уже Боккачіо громилъ лицемѣровъ и пошлость узкаго и тѣснаго мѣщанства, а въ романѣ "Фіаметта" изображалъ счастье влюбленныхъ на лонѣ природы на берегу Неаполитанскаго заливавъ скромной деревушкѣ Байи.
И тысячи итальянцевъ совершали паломничество къ мѣсту дѣйствія романа, чтобы помечтать здѣсь о счастьѣ на лонѣ природы. Совершенно также москвичи впослѣдствіи ходили къ Лизину пруду. Восемнадцатый вѣкъ -- эпоха окончательнаго и полнаго крушенія на Западѣ феодальнаго строя, вызвалъ наиболѣе острое ощущеніе несправедливостей стараго порядка и наиболѣе ящад выраженный протестъ противъ культуры и вообще цивилизаціи, которая, по мнѣнію Жанъ-Жака Руссо, только развратила человѣка, создала неравенство, богатство и бѣдность, ложь и условность. При чемъ краснорѣчивый Ж.-Ж. Руссо и его горячіе поклонники и не подозрѣвали, что всѣми своими пламенными рѣчами они подготовляютъ почву новому классу -- tièrs-état, который до революціи былъ ничѣмъ, а послѣ нея сталъ всѣмъ.
Мы не имѣемъ въ виду давать исторій анархическихъ ученій {Желающихъ подробнѣе ознакомиться съ этимъ вопросомъ отсылаемъ къ книгамъ хотя бы Эльцбахера, Кульчицкаго, Крапоткина, Прудона. Ср. также изъ моей книги "О русскихъ писателяхъ" главу о Толстомъ, какъ анархистѣ.}, мы считали нужнымъ указать только на источники анархическихъ настроеній, коренящіеся въ самомъ существѣ проблемы добра съ ея внутреннимъ трагизмомъ непримиримыхъ противорѣчій, особенно сильно проявляющихъ себя въ переходныя эпохи. Вполнѣ естественно, что вторая половина XIX вѣка дала достаточный матеріалъ для возрожденія анархическихъ идей. Розовыя мечты о свободѣ, равенствѣ и братствѣ разбились при первомъ прикосновеніи съ капиталистической дѣйствительностью. Самый принципъ демократизма въ политикѣ подвергся сильнымъ сомнѣніямъ, и всеобщее избирательное право, одно, безъ соотвѣтствующихъ соціальныхъ реформъ, считаютъ уже недостаточной панацеей отъ всѣхъ общественныхъ золъ. Парламентаризмъ, государственный централизмъ нашли своихъ серьезныхъ критиковъ. Рабство мысли, совѣсти, труда, таланта,-- развитіе пауперизма, милитаризмъ, какъ слѣдствіе новыхъ формъ капиталистическаго устройства общества, не могутъ не возмущать и волновать лучшихъ и наиболѣе чуткихъ людей нашего времени. И тѣ, кто не видитъ впереди выхода въ правильной организаціи труда и производства на новыхъ началахъ коллективизма, естественно возвращаются къ старому, исконному мотиву протеста. Долой культуру, долой государственность, долой цѣпи услов- ности и..лжи! Да здравствуетъ свободный отъ всякихъ узъ и обязанностей человѣкъ, дитя природы и естественности!^
Такимъ образомъ поскольку анархизмъ является ферментомъ броженія, поскольку онъ протестуетъ противъ лжи и неправды жизни, онъ имѣетъ извѣстное общественное значеніе. Поскольку онъ освобождаетъ человѣка отъ всякаго дальнѣйшаго соціальнаго творчества, онъ -- явленіе во всякомъ случаѣ не полезное, онъ плодъ умственнаго безсилія, отсутствія творческаго воображенія, и захватываетъ онъ не передовые элементы населенія, а промежуточные между старымъ и новымъ. (Анархизмъ -- по преимуществу удѣлъ мелко-буржуазнаго мѣщанскаго общества и части интеллигенціи. Конечно, онъ болѣе понятенъ въ области чистой мысли и искусства, гдѣ всякая идея, доведенная до крайнихъ своихъ выводовъ только ярче и опредѣленнѣе вырисовывается. Въ средѣ такъ называемой интеллигенціи, то-есть среди людей свободныхъ профессій, художниковъ, артистовъ, писателей, всего легче и естественнѣе развиваются анархическія тенденціи. Дѣйствительно, умственное развитіе, эстетическіе вкусы дѣлаютъ непріемлемой пошлость мѣщанской жизни. Отрицаться всего "буржуазнаго" сдѣлалось необходимымъ условіемъ хорошаго литературнаго, тона. Но съ этимъ "буржуазнымъ" артиста-интеллигента связываютъ тысячи нитей: привычки жизни, заработокъ, комфортъ, необходимый для умственной и художественной работы. Опереться на новые всходы трудовой жизни, которымъ еще будетъ когда-то принадлежать отдаленное будущее -- это, значитъ, поставить себя въ ряды гонимыхъ и обиженныхъ. Интеллигентъ слишкомъ цѣнитъ свое я, чтобы жертвовать его удобствами и преимуществами отдаленному будущему. Гораздо легче укрѣпить его за твердынями индивидуализма: и съ старымъ порваны цѣпи., и новыя обязанности не наложены. Но кромѣ этихъ инстинктивныхъ мотивовъ эгоизма, конечно, огромную роль играетъ въ выработкѣ анархическаго міровоззрѣнія та исконная жажда свободы, о которой мы говорили выше и полное торжество которой, конечно, несовмѣстимо ни съ какой самой совершенной формой государственности. Совершеннаго освобожденія отъ всякихъ обязательствъ личность не получитъ -- доколѣ существуетъ въ той или другой формѣ общественная или государственная организація людей.