Друзья и цѣнители были поражены. Художника нельзя было узнать. Что-то странное, безформенное предстало ихъ глазамъ. Какія-то странныя усилія неясной мысли, какія-то потуги, что-то хаотическое и нескладное, манерное и претенціозное. И только въ одномъ углу сдѣлана была бабочка съ прежнимъ мастерствомъ и любовнымъ знаніемъ жизни. Она была какъ живая. Тогда одинъ изъ друзей художника взялъ въ руки молотъ и, разбивъ всю нескладную работу на части, оставилъ нетронутымъ только изображеніе бабочки, какъ единственно достойное таланта художника.
Какъ жалко, что у Андреева нѣтъ такихъ преданныхъ и рѣшительныхъ друзей!..
Взоръ Елеазара погубилъ художника, ужасная истина, прочтенная въ глубинѣ его глазъ, лишила жизнь интереса, вкуса и радостей. Только одинъ императоръ Рима вынесъ ужасный взглядъ Елеазара, но повелѣлъ поскорѣе Елеазара казнить. Вотъ что говоритъ намъ, по мнѣнію Андреева, сама смерть.
II.
Продолжая, однако, съ безпощадной жестокостью анархиста Саввы разрушать всѣ наши кумиры, всѣхъ нашихъ идоловъ, Андреевъ пытается набросить тѣнь и на одну изъ свѣтлѣйшихъ легендъ міра -- исторію смерти и страданій Христа за людей. Правда, Андреевъ пока еще не покушается, какъ Савва, на Голгоѳу. Онъ ограничивается пока частью легенды и пробуетъ реабилитировать... Іуду. Въ вѣкъ Азефовъ это, можетъ быть, не лишено пикантности.
Съ этою цѣлью онъ тасуетъ событія, какъ карты, такъ произвольно толкуетъ ихъ, что важное перестаетъ быть таковымъ, а Іуда Искаріотъ превращается въ благороднаго, лучшаго изъ Апостоловъ, Іуду и зъ Каріота; передъ величіемъ котораго меркнетъ все значеніе остальныхъ апостоловъ, и они попадаютъ въ одну кучу подъ общимъ заглавіемъ: "и другіе".
Іуда и другіе!
Намѣренія Андреева не вполнѣ ясны. Что, собственно говоря, имѣлъ онъ въ виду сдѣлать? Оправдать Іуду, того Іуду, который за 30 сребренниковъ продалъ Христа, былъ заклейменъ презрѣніемъ и удавился? Если да, то для этого нужно было бы строго держаться евангельскихъ фактовъ и, оставаясь на ихъ почвѣ, дать другое объясненіе поведенію Іуды и иную характеристику его личности. Андреевъ не стоитъ на этой почвѣ. Какъ и всегда, онъ не заинтересованъ фактичностью разсказа. Онъ создаетъ своего Іуду и хочетъ доказать, что. этотъ Іуда (Андреевскій), несмотря на всѣ свои отвратительныя черты, былъ ближе другихъ апостоловъ въ Іисусу Христу, вѣрилъ въ него, любилъ его и изъ любви къ нему предалъ его. іуда остался съ Христомъ, а "другіе" разбѣжались и покинули его въ рѣшительную минуту.
Іуда доказалъ Христу, что весь міръ и даже лучшіе въ немъ люди, его ученики, не стоятъ той великой жертвы, которую онъ за нихъ принесъ! Но Іуда вѣрилъ въ Христа и ждалъ чуда. Когда чуда не послѣдовало -- онъ удавился? Согласно объясненію Минскаго, Іуда ставитъ Христа и его учениковъ въ такое положеніе, при которомъ, если въ душѣ ихъ горитъ хоть одинъ лучъ свѣта, они должны откликнуться, засіять любовью, заступиться за Христа. Если они заступятся за Христа, онъ Іуда, неправъ, но тогда оправдана жизнь. Если не заступятся -- правъ Іуда, но тогда жизнь осуждена. Чего стоитъ тогда жизнь, гдѣ праведные и пророки гибнутъ.Минскій идетъ дальше въ толкованіи "Іуды" Андреева и приравниваетъ страданія и смерть Іуды къ страданіямъ Христа. Оба умираютъ на деревѣ, отъ любви къ неоправданной любви, изъ любви къ неосвященной тьмѣ. Жертва Іуды, любившаго не міръ, не человѣчество, а только любовь, является, по мнѣнію г. Минскаго, можетъ быть, самою безкорыстною.
Если видѣть именно эту идею въ повѣсти Андреева, то нельзя не признать, что къ ней онъ подошелъ очень неумѣло и не тонко. Прежде всего онъ слишкомъ безцеремонно отбросилъ всѣ традиціи въ изображеніи евангельской темы. Отбросить традиціи, гдѣ онѣ не отдѣлимы отъ самой сути дѣла, это, значитъ, уничтожить то, что для человѣчества существуетъ, какъ нѣчто безспорное и достовѣрное въ теченіе тысячъ лѣтъ. Это все равно, что пересказать "Донъ-Кихота" такъ, чтобы Санхо-Пансо оказался мученикомъ за угнетенныхъ, это все равно, что перерисовать мадонну Рафаэля или переписать въ иной тональности симфоніи Бетховена.. Это не измѣнить -- это просто, значитъ, отбросить, уничтожить. Поэтому самая мысль Андреева воспользоваться евангельскими персонажами для темы и настроеній, ничего общаго не имѣющими съ евангеліемъ,-- самая мысль, говоримъ мы, кажется намъ неудачной и даже прямо варварской.