Андреевъ, очевидно, не утерялъ способности воспринимать и отражать настроенія, переживаемыя обществомъ. Но то, какъ онъ воспринялъ, и какіе выводы онъ изъ этого сдѣлалъ,-- заслуживаетъ только искренняго изумленія. Нѣкоторые критики въ порывѣ обычнаго критическаго усердія и часто незаслуженной готовности усматривать "глубину" тамъ, гдѣ ея нѣтъ,-- объявили "Тьму" Андреева самымъ христіаннѣйшимъ произведеніемъ. Такъ высказался архимандритъ Михаилъ въ качествѣ спеціалиста по христіанскимъ дѣламъ.
Но самъ Андреевъ торопится заявить, что его мораль не мораль Христа. Что тамъ Христосъ! Тутъ такая любовь показана, что ее и не раскусишь. Въ ней, по увѣреньямъ Минскаго, "завѣтъ какой-то новой любви, съ культурно-европейской точки зрѣнія, можетъ быть, и не понятой". Но "это не Христосъ, а нѣчто страшнѣе Христа", заявляетъ Андреевъ устами своего героя, и намъ остается только повѣрить ему на слово. Дѣйствительно, христіанство воспрещаетъ гордиться своими достоинствами:
Стыдно красоваться своей хорошестью!
Христіанство совѣтуетъ идти къ несчастнымъ, страдающимъ, грѣшнымъ, не бросать въ нихъ камень. Стыдно презирать дурныхъ!
Христіанство подвигаетъ святыхъ на величайшія жертвы ради спасенія грѣшниковъ, больныхъ, прокаженныхъ, предлагаетъ опуститься до нихъ, чтобы поднять ихъ до себя.
Наконецъ христіанство знаетъ и еще большую жертву -- отдать себя, свою жизнь, свою святость, свою чистоту за другихъ, все-таки съ той цѣлью, чтобы тѣмъ спасти ихъ, и не погубить и себя. "
За жертву любви, во имя добра, во имя будущей его побѣды,-- христіанство уготовляетъ жизнь вѣчную, воскресенье изъ мертвыхъ, торжество свѣта истинной жизни надъ тьмою небытія.
Но никакое христіанство не стало бы проповѣдовать сліянія со тьмою во имя тьмы, во имя ея окончательной побѣды надъ міромъ.
Самъ Андреевъ торопится намъ показать отличіе своего террориста отъ христіанскаго святого. Дѣло въ томъ, что даже проститутка поняла террориста по-христіански. Въ его готовности раздѣлить съ ней жизнь тьмы, она увидѣла только горячую, полную любви къ страдающему брату, истинно христіанскую душу. Существованіе такой любви, о которой она мечтала, но въ которую она не вѣрила, вызываетъ въ ней полное перерожденіе. Она готова воспрянуть для добра, для новой хорошей жизни. Она уже дѣлится своими планами съ террористомъ, но тотъ категорически отказывается отъ всякихъ плановъ возрожденія.
"Я не хочу быть хорошимъ" -- повторяетъ онъ съ какой-то упрямой апатіей.