Поэтому, когда автора-узника освободили изъ тюрьмы раньше срока, онъ чувствуетъ себя отвратительно. Его поражаетъ безуміе широко открытыхъ, ничѣмъ не защищенныхъ оконъ, въ которыя свободно вливается безконечность, и онъ хочетъ всѣхъ убѣдить, что свободы нѣтъ и не нужно, и что счастье -- въ мудрой подчиненности цѣлесообразнымъ и строгимъ велѣніямъ рока.
И вотъ покорный великой формулѣ желѣзной рѣшетки, герой повѣсти Андреева строитъ себѣ на свои средства одинокую келью -- тюрьму, нанимаетъ тюремщика и требуетъ отъ него точнаго соблюденія по отношенію къ себѣ всѣхъ строгостей тюремнаго режима.
Такова схема этой удивительной повѣсти Андреева, саркастической тонъ которой не подлежитъ сомнѣнію. Можно подумать, что Андреевъ даетъ намъ пародію на монастырскіе идеалы. Но въ текстѣ его произведенія разбросано много мыслей, которыя не даютъ намъ права видѣть въ немъ простую пародію на монашество. Андреевъ ищетъ глубинъ, хочетъ потрясать и ужаснуть безбрежностью отчаянія, невѣрія, отрицанія.
Что для него страданія Христа! Велика, конечно, Голгоѳа, но... "слишкомъ почтенна и радостна, и нѣтъ въ ней одного маленькаго, но очень интереснаго штришка -- "ужаса безцѣльности". Да, Христосъ вѣрилъ въ результаты, въ благія послѣдствія своего великаго подвига. Андреевскій герой -- не вѣритъ. Забывая все раньше сказанное имъ о цѣлесообразности тюрьмы, онъ теперь утверждаетъ обратное. Все^ безцѣльно, какъ тѣ рисунки, которые дѣлалъ художникъ-узникъ на грифельной доскѣ, стирая ежедневно предыдущій, чтобы начать на ней новый. И авторъ записокъ спѣшитъ уничтожить въ душѣ художника остатокъ иллюзій, однимъ энергическимъ ударомъ разбивая грифельную доску,-- источникъ и опору этихъ иллюзій.
Какъ и въ прежнихъ своихъ произведеніяхъ, Андреевъ заставляетъ своего одинокаго героя искать и не находить правду. Передъ лицомъ голодной вѣчности, поджидающей одинокаго человѣка, жалки и правда, и ложь жизни.
Изначальный хаосъ извѣчно борется съ жаднымъ стремленіемъ къ порядку и гармоніи. Извѣчная ложь въ вѣчной борьбѣ съ безсмертной правдой, и ложь переходитъ въ правду, а правда -- въ ложь.
Дьяволъ искусно смѣшалъ карты въ игрѣ жизни и. какъ шуллеръ, одинъ и знаетъ свою маленькую шуллерскую правду, правду о накрапленныхъ костяхъ, фальшивыхъ дамахъ и столь же фальшивыхъ короляхъ!" Никто не знаетъ правды. Всюду обманъ. Лжетъ даже лицо. Оно лжетъ даже тогда, когда хочетъ сказать правду.
Оно -- фальшивая маска! Это старый мотивъ разсказа "Маска", который позднѣе будетъ подробно разработанъ въ пьесѣ "Черныя маски", намѣченной уже въ "Запискахъ". Нѣтъ ничего хуже человѣческаго лица -- даже крича о правдѣ, оно лжетъ. Даже лицу Христа герой Андреева не хочетъ вѣрить: на одной картинѣ Рибейра въ Испаніи оно показалось ему лицомъ величайшаго преступника, томимаго величайшими неслыханными раскаяніями по поводу совершеннаго имъ преступленія.
И узнику Андреева кажется, что преступленіе дѣйствительно было: онъ сильно подозрѣваетъ Христа въ томъ, что онъ пошелъ на искушенія діавола въ пустынѣ и не отрекся отъ него, а продалъ себя діаволу и поклонился ему.
"Кто знаетъ тайны Іисусова сердца!"