Долго и хитро подбирался Андреевъ-Савва къ Христу, и вотъ теперь ударъ нанесенъ, Голгоѳа разрушена... Іуда -- не Іуда; Христосъ -- не Христосъ, и, утвердивъ Великое отчаяніе, на мѣстѣ дорогихъ святынь, Андреевъ спѣшитъ увѣрить насъ, что и отъ отчаянія нѣтъ спасенія, нѣтъ выхода.
Художникъ-узникъ лишилъ себя жизни, понявъ что всѣ его рисунки на грифельной доскѣ безсмысленны и безцѣльны. На минуту и автору записокъ показалось, что смерть -- освобожденіе отъ тюрьмы, но это показалось ему только на минуту. Авторъ записокъ ставитъ себѣ вопросъ, что такое смерть, и отвѣчаетъ: не знаю. Оказывается, что жизнь ставитъ человѣку, рядъ ловушекъ, обманываетъ его тысячами иллюзій: "какъ хитрый рыбакъ, судьба ловитъ человѣка то на блестящую приманку какой-то правды, то на волосатаго червяка темной лжи, то на призракъ жизни, то на призракъ смерти".
Еще одинъ и кажется, послѣдній сокрушительный динамитный взрывъ! На этотъ разъ разрушены и жизнь, и смерть. Оказывается, и то и другое призрачно; и то и другое -- иллюзія! Кто сказалъ намъ, что наша тюрьма кончается здѣсь, что изъ одной тюрьмы мы не попадаемъ въ другую, откуда уже нѣтъ возможности бѣжать? "Незыблемый всесильный законъ" властвуетъ какъ надъ тѣмъ, что мы называемъ смертью, такъ и надъ тѣмъ, что мы называемъ жизнью -- бытіемъ: все случайно, все лживо, все призрачно: призрачна жизнь, призрачна смерть.
И намъ хочется поставить вопросъ, не призракъ ли и самъ Андреевъ, не призрачно ли его творчество. не призрачна ли его философія, не призрачны ли его ужасы и его исканія? Не напоминаетъ ли и самъ Андреевъ своими исканіями того почтеннаго джентльмена, о которомъ авторъ записокъ говоритъ, что въ спутанной дьяволомъ карточной игрѣ онъ одинъ знаетъ свои маленькія правды и только отъ насъ скрываетъ эту правду о своихъ накрапленныхъ и фальшивыхъ дамахъ и столь же фальшивыхъ короляхъ... Не обманъ ли, не призракъ ли, не мистификація -- герои Андреева со всѣми ихъ исканіями?
Что-то сдается, что авторъ просто шутитъ надъ нами я мистифицируетъ насъ... Его "записки" какой-то саркастическій плевокъ жизни.
Разрушительная работа. Саввы-Андреева такъ же безплодна, какъ и работа героя глубоко-художественной драмы "Савва" съ тою только разницею, что анархизмъ дѣйствія ведетъ къ рѣшительному и безжалостному, протесту самой жизни, сурово осуждающей и карающей свое отрицаніе. А теоретическія построенія Андреева напоминаютъ рисунки художника-узника грифельнымъ карандашомъ на грифельной доскѣ. Они легко стираются.
XV. Послѣдніе удары кумирамъ и очистительный огонь
"Любовь къ ближнему".-- "Дни нашей жизни", "Анфиса", "Черныя Маски" -- какъ завершеніе пути и гимнъ всеочищающему огню (ignis sanat!).-- Символика пьесы.-- Литература не собраніе ребусовъ и шарадъ.-- Психологическое объясненіе пьесы.-- Лоренцо бывшій и Лоренцо вошедшій.-- Техническое объясненіе раздвоенія личности.-- Вторая картина должна была быть первой.-- Драма въ душѣ герцога Спадары. Душа замокъ, ярко освѣщенный огнями.-- Очистительный огонь, въ которомъ сгораетъ позорное прошлое, и рождается новый человѣкъ.
Дальше, собственно говоря, итти уже некуда. Все главное въ жизни Андреевымъ низвергнуто. Остается еще рядъ второстепенныхъ ударовъ на устои жизни. Еще нѣсколько иллюзій, не развѣянныхъ анализомъ. Нужно и ихъ уничтожить.
Андреевъ пишетъ шуточную драматическую картину съ цѣлью посрамить и развѣнчать "любовь къ ближнему". Это развѣнчаніе носитъ уже вполнѣ фельетонный характеръ. Гдѣ-то въ горахъ расположенъ ресторанъ, и съ высокой скалы возлѣ него сорвался какой то господинъ, но зацѣпился платьемъ за кустъ и виситъ надъ бездной. Каждую минуту ожидается его паденіе. Отовсюду спѣшатъ туристы, фотографы, репортеры. Общее волненіе. Ресторанъ хорошо работаетъ, репортеры готовятъ свои отчеты (злая каррикатура на современную печать!), и вдругъ оказывается, что все это придумано ради хорошей работы ресторана. Находчивый содержатель ресторана сговорилъ за сходную цѣну человѣка и привязалъ его къ скалѣ крѣпкими веревками. Теперь публика возмущена разочарованіемъ: она ожидала сильныхъ ощущеній отъ картины паденія; она почти готова требовать: отъ содержателя ресторана, что-бы человѣкъ, висящій на скалѣ, наконецъ свалился.