Порвалась цѣпь великая... Разорвалась связь между умомъ, чувствомъ и фантазіей. На пути къ достиженію гармоніи стоитъ утерянная вѣра въ чудо, которое не совмѣстимо съ неоспоримыми законами разума. Но исканія истины путемъ выводовъ и опытовъ строгаго научнаго анализа наталкиваются на непреодолимыя, трагическія препятствія: невозможность постичь сущность вещей,-- на отрицательныя понятія, безконечность, вѣчность. Приходится искать истину какимъ то инымъ ирраціональнымъ путемъ сокровеннаго, мистическаго опыта.. Но этотъ мистическій опытъ страдаетъ тѣмъ, недостаткомъ, что онъ не обладаетъ свойствами общеубѣдительности. Онъ чрезвычайно индивидуаленъ. Если онъ даже и существуетъ на самомъ дѣлѣ, То онъ понятенъ и авторитетенъ только для лица, воспринявшаго истину этимъ мистическимъ опытомъ. Бѣда, однако, въ томъ, что, какъ признаютъ это всѣ искренніе мистики (напр. Шестовъ), мистическій опытъ трудно отличитъ отъ мистификацій, шарлатанства и въ лучшемъ случаѣ отъ ошибки. По увѣреніямъ мистиковъ, мистическій опытъ нисходитъ на многихъ; но языкъ, которымъ раскрывается передъ людьми истина этого опыта, обманчивъ и лживъ. Такимъ образомъ, по мнѣнію мистиковъ, Моисей пользовался мистическими откровеніями, но то, что разсказано имъ въ библіи, можетъ быть, нисколько не передаетъ намъ даже тѣни истины, воспринятой мистическимъ путемъ.
Этимъ путемъ истина, если она и приходитъ, постигается только отдѣльными лицами. Она не объединяетъ массы въ единствѣ порыва, настроенія, исповѣданія.
Также индивидуальны и всѣ философскія исканія истины. Съ одинаковой послѣдовательностью можетъ быть развернута теорія матеріалистическаго монизма и спиритуалистическаго. Или же сведены матерія и духъ къ единому, но неизвѣстному еще первооснованію...
Наука оказалась во многихъ направленіяхъ безсильной, традиціонная религія съ ея вѣрой въ чудо не соотвѣтствуетъ требованіямъ разума; мистика слишкомъ индивидуальна.
Изъ многихъ сторонъ всеобъемлющаго религіознаго міровоззрѣнія осталась только одна сторона незыблемой,-- та, которая коренится въ соціальныхъ инстинктахъ человѣка -- это вѣра въ добро, въ необходимость этическаго начала въ жизни. Эта вѣра въ разумъ, какъ добро, объединяетъ великихъ философовъ и основателей религій всего міра. Ее вполнѣ основательно ставитъ въ главѣ угла и Л. Н. Толстой въ своей религіозной системѣ. Вѣра въ добро, въ торжество справедливости въ человѣческихъ отношеніяхъ -- единственный элементъ религіи, не потерявшій надъ нами власти. Эта вѣра можетъ быть присуща людямъ, стоящимъ очень далеко отъ религіознаго сознанія.
Еще Бѣлинскій въ свое время справедливо отмѣтилъ, что дѣятельность одного скептика Вольтера болѣе содѣйствовала торжеству христіанской правды на землѣ, чѣмъ дѣятельность всѣхъ священниковъ католической церкви, вмѣстѣ взятыхъ.
Изъ современныхъ защитниковъ религіознаго сознанія Д. С. Мережковскій тоже высказывалъ эту же мысль о безсознательной религіозности людей, служащихъ до самопожертвованія принципу добра на землѣ. Несомнѣнно, они фактически болѣе религіозныя натуры, чѣмъ тѣ, у кого имя Бога на устахъ, но нѣтъ дѣятельной любви къ людямъ, нѣтъ жажды добра.
Разъ Богъ есть -- онъ непремѣнно Богъ любви и добра. Тѣ, кто вѣрятъ въ любовь и добро, служатъ и поклоняются Богу. Любовь и добро это чисто соціальные инстинкты, и тѣ классы народа, въ которыхъ развиты эти инстинкты, по справедливости, могутъ быть названы носителями религіозной истины, если не цѣлой, полностью, то, по крайней мѣрѣ, въ ея лучшей и наиболѣе необходимой практической части. Съ этой точки зрѣнія Горькій былъ бы правъ, если бы усмотрѣлъ въ организованномъ рабочемъ движеніи трудящихся черты религіозныхъ исканій. Безрелигіозному и даже матеріалистическому рабочему движенію присуще безсознательное религіозное чувство, дѣлающее рабочій классъ до извѣстной степени хранителемъ и носителемъ религіозной истины. Но отсюда еще слишкомъ далеко до обоготворенія народа и народопоклонства.
Какъ и во многихъ другихъ исканіяхъ и въ религіозно-философскомъ вопросѣ М. Горькій плохо разобрался....
Мы подошли къ концу нашей скромной задачи. Мы были нелицепріятны, но требовательны въ отношеніи къ большому писателю. Кому много дано, съ того много и взыщется. Горькій еще не сказалъ своего послѣдняго слова. Но оно не въ сферѣ пролетарскихъ его настроеній. Горькій не писатель для пролетаріата. Горькій въ душѣ свободный анархистъ художникъ, и какъ бы ни были симпатичны его политическіе взгляды, они не должны мѣшать его творчеству итти самостоятельнымъ путемъ. Яркихъ индивидуальныхъ дарованій очень мало: нельзя отдавать ихъ въ жертву тенденціи. Между Горькимъ художникомъ (по инстинктамъ натуры) и Горькимъ общественнымъ дѣятелемъ (по воспитанію и образованію) -- громадная ни чѣмъ не заполненная пропасть -- внутреннее противорѣчіе. Такъ, по крайней мѣрѣ, кажется намъ. И такъ какъ общественныхъ дѣятелей много и безъ Горькаго, а художникъ рѣдкое явленіе въ нашей сѣрой жизни, то пусть лучше померкнетъ дѣятель и разцвѣтетъ пышнымъ цвѣтеніемъ самобытный талантъ большого писателя. Куда онъ ни направится, къ какимъ бы невѣроятнымъ парадоксамъ онъ ни пришелъ, для искусства и для человѣчества художникъ сдѣлаетъ очень много -- больше, чѣмъ можетъ сдѣлать Горькій въ неглавной своей роли общественнаго дѣятеля.