Всякія устремленія впередъ, всякіе свободные порывы должны быть обузданы и пресѣчены въ корнѣ. Жизнь была заключена въ опредѣленныя формы и рамки. Всякимъ индивидуальнымъ уклоненіямъ былъ положенъ строгій предѣлъ. Перспектива знакомства со страной, куда воронъ костей не заноситъ и даже бѣдный Макаръ телятъ не гоняетъ, отбивала охоту умствовать у разныхъ разумниковъ и "вольтерьянцевъ". На обывателя надѣтъ былъ властью установленный мундиръ, ему была отведена опредѣленная щелка въ жизни, для своевременнаго использованія пироговъ съ грибами, въ перемежку съ отеческими внушеньями начальства,-- все было поставлено въ ранжиръ, обрито, подстрижено, уравнено и нивелировано.
Страна превратилась въ нѣчто среднее между казармой и канцеляріей; обыватель превратился въ раба или чиновника, неукоснительно исполняющаго приказанія своего непосредственнаго начальства. Мужикъ работали, на дворянина, получая по временамъ должное внушеніе на конюшнѣ, или знакомясь съ "зеленой улицей" смерти на военной службѣ.
Идея свободы принесена была въ жертву идеѣ порядка. Установился тотъ кажущійся покой смерти, который съ такимъ истинно-хохлацкимъ сарказмомъ охарактеризовалъ Тарасъ Шевченко въ знаменитыхъ строкахъ:
"На всіх язиках все мовчить
Бо благоденствуе..."
Правительство регулировало всю жизнь, во всѣхъ ея проявленіяхъ. Оно не допускало никакого индивидуальнаго творчества, никакого проявленія личности. Оно все знало, все предрѣшало, на все клало свой казенный штампъ. Съ высоты престола диктовались указанія наукѣ, искусству, литературѣ.
Отъ личности требовали смиренія, покорности, послушанія и исполнительности.
Свыше, напр., былъ предписанъ и установленъ архитектурный стиль даже для церквей. Высочайшимъ повелѣніемъ былъ разрѣшенъ научный споръ о времени основанія государства россійскаго. Цензура была обязана заботиться о слогѣ. Пушкину предписывалось заняться вопросами о воспитаніи. Ему же предлагалось "комедію" (!) "Борисъ Годуновъ" передѣлать въ историческій романъ. Правительственная иниціатива шла такъ далеко, что якутскому священнику, преподававшему въ уѣздномъ училищѣ Законъ Божій, приходилось испрашивать въ Петербургѣ разрѣшеніе на объясненіе церковной службы и оттуда слѣдовалъ циркуляръ, предписывающій давать такія разъясненія "разъ въ недѣлю". Одновременно особымъ циркуляромъ министерства внутреннихъ дѣлъ предписывалось дворянамъ брить бороды, потому что "Государь считаетъ, что борода будетъ мѣшать дворянамъ служить по выборамъ".
Подобныхъ фактовъ приведено въ трудѣ Барсукова (жизнь и труды Погодина) огромное количество. Правда, оффиціальное вмѣшательство въ личную жизнь, полный разцвѣтъ этого торжества пошлости и казенщины достигли своего апогея въ самомъ концѣ 40-хъ и началѣ 50-хъ годовъ. Но Гоголь жилъ въ эту эпоху, слѣдилъ за разцвѣтомъ ея коренныхъ чертъ, воспринимая безсознательнымъ чутьемъ геніальнаго художника, всѣ ея нелѣпыя и гибельныя послѣдствія, страдалъ отъ нихъ. Между тѣмъ, что дѣлалось въ оффиціальной Россіи и что объ этомъ писалъ великій писатель, проникновенно вникшій въ сущность пошлости -- громадная безспорная связь.
Рисуя намъ школу, гдѣ учился Чичиковъ, Гоголь схватываетъ всѣ типичныя черты школы, этого приготовительнаго класса всероссійскаго чиновническаго департамента. Учитель Чичикова твердо зналъ, чего требуетъ начальство отъ будущихъ своихъ чиновниковъ. Не ума, не находчивости, не дарованій, не самостоятельности сужденій, а усердія и послушанія. "Усердіе все превозмогаетъ",-- вотъ лозунгъ ненавистной эпохи.