Воспитаніе сводилось къ внѣдренію идеи усердія и повиновенія. Въ наставленіи законоучителямъ военноучебныхъ заведеній объяснялось, что все величіе Христа заключалось въ повиновеніи властямъ. Христосъ была, образцомъ подчиненія и покорности. Это и предписывалось внушать кадетамъ ча урокахъ. Извѣстный Я. Ростовцевъ пошелъ еще дальше въ своей инструкціи для преподавателей военноучебныхъ заведеній. Онъ прямо объявилъ въ ней, что дажесовѣсть нужна обывателю въ очень ограниченныхъ рамкахъ -- "въ частномъ домашнемъ быту", а "на служб ѣ и въ гражданскихъ отношеніяхъ ее зам ѣ няетъ высшее начальство".
Совѣсть, замѣняемая предписаніями высшаго начальства! Вотъ ужъ "истинно русская" бюрократическая этика,-- своеобразное "истинно" православное пониманіе завѣтовъ Христа; оно бросаетъ намъ свѣтъ на судьбы христіанства въ Россіи.
Исполнительность цѣнилась больше всего на ряду съ повиновеніемъ. Знаній тогда не требовалось. "Прикажутъ и буду акушеромъ" -- говаривалъ не разъ Кукольникъ. И Пушкину приходилось засѣсть по Высочайшему повелѣнію за педагогическую инструкцію, хотя ему, конечно, было очень мало дѣла до педагогіи. Особенно пригодными ко всякому дѣлу за свою исполнительность считались военные. У нихъ, были быстрота и натискъ, рѣшимость и дисциплина -- вотъ все, чего достаточно было даже для поста министра финансовъ.
Правъ г. Ивановъ-Разумникъ, когда говоритъ, что если-бы нужно было найти идейное выраженіе идеаловъ казенной Россіи этой эпохи, то нужно было бы обратиться къ великолѣпной фигурѣ Козьмы Пруткова и въ его афоризмахъ мы нашли бы не юмористическія преувеличенія, а искреннее исповѣданіе правилъ жизни и поведенія всей начальствующей, среды русскихъ бюрократовъ.
И вотъ на почвѣ этого торжествующаго безпросвѣтнаго мѣщанства сложилась приснопамятная теорія оффиціальнаго народничества, съ его ученіемъ объ особыхъ своеобразныхъ, путяхъ развитія русскаго государства...
II.
Гоголь былъ вдохновенный сатирикъ жизни, озарившій силой своего проникновенія весь ужасъ всероссійской пошлости, съ ея утробно-трезвенными идеалами, внѣшней, показной дѣловитостью, мощью выпяченныхъ колесомъ грудей, блескомъ мѣдныхъ пуговицъ и внутренней дряблостью и гнилостью. Гоголь вскрылъ передъ нами тѣ бездны, къ. которымъ вела Россію эта система самодовольнаго, тупого усмотрѣнія чиновниковъ, лѣнивой сытости заплывшихъ жиромъ дворянъ, всеобщей чичиковщины и хлестаковства. Вскрылъ и ужаснулся, и самъ почувствовалъ, что за его смѣхомъ открывается черная зіяющая пасть смерти, тлѣнія. Веселый смѣхъ Пушкина, слушавшаго "Мертвыя души", быстро оборвался и онъ воскликнулъ, обращаясь къ Гоголю: "Боже мой, какъ печальна Россія" -- и эти слова находили откликъ въ душѣ Гоголя, заставляли это прекрасное сердце сжиматься какой-то безконечной тоской по лучшему, какимъ-то почти мистическимъ страхомъ передъ темнѣющими провалами жизни.
Что дѣлать? Куда идти? Гдѣ обрѣсти спасеніе и выходъ? Какъ успокоить внутреннія сомнѣнія и колебанія? Какъ примирить свое безпощадное художественное творчество и его жестокія правды съ обывательскимъ міровоззрѣніемъ, средняго русскаго человѣка?
Правда искусства и правда обывательскихъ будней стали другъ передъ другомъ во всей своей непримиримости и смущали совѣсть и умъ великаго писателя. Въ его ушахъ звенѣли попреки Ѳадеевъ Булгариныхъ и чиновныхъ олимпійцевъ. Они обвиняли Гоголя въ клеветѣ на Россію, въ распространеніи грязи. Они требовали отъ него свѣтлыхъ красокъ, положительныхъ типовъ, отраднаго и успокаивающаго. Они были настойчивы и сильны своимъ количествомъ. Они дѣйствовали сплоченно, скопомъ. Они умѣло проникали со своими попреками въ отдаленные уголки чуткой совѣсти писателя и безъ того взволнованной неожиданными художественными откровеніями и не находящей оправданія выводамъ творчества въ доводахъ ума и житейской практикѣ. Гоголь былъ человѣкъ не образованный, не сильный. Ему не хватало знаній, развитія, силы ума, подготовленнаго къ продолжительной теоретической работѣ, надлежащей умственной дисциплиной.
Положеніе Гоголя было въ высшей степени тягостное, пожалуй, трагическое. Онъ самъ былъ потрясенъ и подавленъ развернувшейся передъ нимъ грандіозной картиной гибели русской жизни. Онъ подошелъ къ краю пропасти и отступилъ назадъ. Великую отвѣтственность почувствовалъ Гоголь. Его знатные друзья и знакомые попрекали его за изображеніе только отрицательныхъ сторонъ жизни. Самъ Гоголь видѣлъ, что значеніе его творчества растетъ все больше и больше, что на него устремлены взоры его современниковъ. Ему стало страшно. Вмѣстѣ съ ростомъ популярности росло и чувство отвѣтственности за творимое; вмѣстѣ съ славой росла и потребность, присущая каждому человѣку проявить свою общественную цѣнность съ возможной полнотой, сказать свое вѣское, положительное слово.