Чтобы еще лучше оцѣнить впечатлѣніе, производимое Эсхиловою трагедіею, надо представить себѣ матеріальное устройство аѳинскаго театра; громадное зданіе, котораго сводъ -- чудесное греческое небо; величественную, открытую взорамъ зрителей аѳинскую природу; обширнѣйшій, выдѣланный въ горѣ амфитеатръ съ тридцатью тысячами зрителей, пришедшихъ со всѣхъ сторонъ Эллады на праздникъ Вакха и, наконецъ, самый этотъ народъ, для котораго каждое театральное представленіе было торжествомъ, въ глубокой тишинѣ, благоговѣйно вникающій въ новую мысль, воплощенную въ колоссальный образъ Прометея.
Мысль эта останавливала и останавливаетъ на себѣ понынѣ вниманіе философа и поэта.
Взглянемъ поэтому пристальнѣе на личность Прометееву, идея и величіе которой проявляется въ этомъ отрывочномъ созданіи Эсхила.
Мы уже упоминали писателей греческихъ и римскихъ, которые передали намъ свѣдѣнія о Прометеѣ.
"Понятно, говоритъ Патень, что божество, представлявшее умственную дѣятельность, человѣческое искусство, общественное образованіе, цивилизацію, должно было быть у Аѳинянъ божествомъ народнымъ, всегда благосклонно принятымъ на ихъ трагической и даже комической сценъ."
Дѣйствительно, аѳинское предмѣстье, Колонны, было отчасти посвящено Прометею. Въ Академіи былъ ему воздвигнутъ алтарь. Отъ этого алтаря начинался торжественный тотъ бѣгъ, часто вспоминаемый поэтами, который производился въ память полученнаго людьми отъ Прометея дара. Участвовавшіе въ этомъ бѣгѣ соперничали въ томъ, кто прибѣжитъ съ горящимъ факеломъ въ городъ, и уставшіе передавали этотъ факелъ другимъ, болѣе свѣжимъ и быстрымъ на бѣгу.
Множество картинъ изображали въ Аѳинахъ казнь Прометея. Объ одной изъ нихъ, нарисованной знаменитымъ Парразіемъ, сохранился замѣчательный анекдотъ. Разсказываютъ, что Парразій купилъ у Филиппа Македонскаго Олинѳскаго раба, котораго велѣлъ терзать передъ собой до смерти, чтобы выразить какъ можно живѣе страданія Прометея, и былъ осуждаемъ еще болѣе за то, что картину оскверненную такимъ преступленіемъ, помѣстилъ въ Минервиномъ храмъ.
Прометей, какъ мы слышали, сознается, что онъ добровольно, изъ любви къ смертнымъ, принесъ себя въ жертву. Божество, приносящее себя въ жертву людямъ! Надъ этимъ задумывались первые христіанскіе писатели, и одинъ изъ нихъ, Тертулліанъ, видитъ въ этомъ вымыслѣ туманное предчувствіе истиннаго Искупителя человѣческаго рода.
И въ новѣйшее время предметъ этотъ остался, какъ кусокъ роскошнаго мрамора, изъ котораго не одинъ художникъ выработалъ новое изящное произведеніе.
Къ стыду Ла-Гарпа, судившаго торжественно о древнихъ трагикахъ по жалкимъ переводамъ своего времени, и ничего не видѣвшаго изъ за своего Вольтера, къ стыду его замѣтимъ здѣсь, какъ въ дѣлѣ критики и разумной оцѣнки изящнаго, легко заблуждается пристрастіемъ даже и образованный вкусъ. Ла-Гарпъ, написавшій безчисленные томы критики, осмѣлился произнести надъ Прометеемъ Эсхила слѣдующій приговоръ: "Cela ne peut pas môme s'appeler une tragédie (это не можетъ даже назваться трагедіею)." Впрочемъ могъ ли иначе судить Ла-Гарпъ, когда такъ думалъ самъ Вольтеръ?