Вспомнимъ теперь поэтовъ, которыхъ свободный отъ всякаго пристрастія изящный вкусъ находилъ въ Эсхиловомъ Прометеѣ источникъ вдохновеній.
Новѣйшая поэзія то черпала вдохновеніе изъ энергіи и страсти, которыми запѣчатлѣлъ Эсхилъ свое твореніе, для новыхъ созданій; то останавливалась на самомъ вымыслѣ, измѣняя, дополняя его посвоему, отыскивая въ немъ новыя значенія и принимая его за символическое выраженіе всей внутренней жизни и судьбы человѣчества.
Въ Испаніи Кальдеронъ старался изобразить въ загадочномъ своемъ произведеніи "Прометеева статуя" борьбу противныхъ началъ нашего существа; внутреннюю битву разума и чувственности.
Въ Англіи, какъ замѣчаютъ Патень и Вильменъ (Villemain), Мильтонъ заимствуетъ у Эсхилова Титана черты для изображенія непобѣдимой гордости падшаго ангела, и для выраженія благородныхъ страданій Іудейскаго героя, "игралища враговъ, плѣненнаго, несчастнаго, слѣпаго," въ которомъ поэтъ изобразилъ себя.
Байронъ, восторженный и постоянный чтецъ Эсхиловой трагедіи, извлекъ изъ нея не одного Прометея, находящагося въ его мелкихъ стихотвореніяхъ, въ которомъ представилъ онъ человѣка въ борьбѣ съ рокомъ и мужественно торжествующаго надъ гнетущею его властію. Какъ самъ онъ признается въ письмахъ къ Мюррею, Титанъ Эсхиловъ послужилъ ему образцомъ для Манфреда и всѣхъ героевъ гордости, которыхъ его безутѣшная поэзія одарила такою горделивою осанкою и столь краснорѣчивымъ богохульствомъ.
Шеллей, другъ Байрона и ученикъ его школы, передѣлалъ на свой ладъ Эсхилову трилогію. Въ четырехъ актахъ своего новаго Прометея, соединивъ блестящіе образы съ метафизическими отвлеченностями, онъ хотѣлъ, въ освобожденіи своего героя духомъ земли, представить освобожденіе человѣка отъ оковъ религіи новою вѣрою въ слѣпую власть природы, то есть, вѣрою Пантеизма.
Въ Германіи великій Гёте оставилъ въ числѣ неоконченныхъ твореній молодости смѣлый, отрывочный очеркъ Прометея; и Фалькъ, въ сочиненіи подъ тѣмъ же именемъ, избралъ этотъ древнѣйшій предметъ баснословія, чтобы посредствомъ его выразить собственныя и новѣйшія идеи о Божествѣ и человѣкѣ.
Гердеръ, этотъ глубокомысленный мыслитель, написалъ также нѣсколько сценъ подъ названіемъ: "Освобожденный Прометей" (der entfesselte Prometheus), и въ краткомъ предисловіи къ этимъ сценамъ говоритъ:
"Сценамъ этимъ не назначено соперничать съ Эсхиломъ; онѣ даже не названы драмою; потомучто кто бы могъ выдержать борьбу съ этимъ могучимъ поэтомъ, и кто бы предпринялъ теперь изобразить характеръ Прометея въ томъ видѣ, въ какомъ представилъ его Эсхилъ?
"Не смотря на то, баснь о древнемъ полубогѣ остается весьма поучительнымъ символомъ. Имя Прометея, также какъ имя его брата, столь съ нимъ несходнаго {Братъ Прометея былъ Эпиметей, то есть, размышляющій, такъ сказать, о прошедшемъ; Прометей же значитъ: предвидящій.}; исторія Пандоры, которую отвергнулъ Прометей въ противоположность своему брату, принявшему ее къ себѣ, и которая нанесла столько бѣдствій человѣческому роду; самое просвѣщеніе этого рода и даръ похищенный для него съ небесъ Прометеемъ; наказаніе ему за то опредѣленное; его освобожденіе Геркулесомъ; родство его съ землею и съ самой Ѳетидою,-- всѣ эти обстоятельства суть столь обильный источникъ духовнаго смысла, какой можно облечь въ эти Формы, что они, кажется, твердятъ намъ: "пользуйтесь огнемъ, который далъ вамъ Прометей! Да сіяетъ онъ все ярче и живѣе; потому что это есть -- пламя вѣчно подвигающагося человѣческаго просвѣщенія."