Далѣе Гердеръ говоритъ:
"Если Бэконъ и многіе другіе безпрепятственно могли вложить собственную свою мысль въ исторію Прометея, то оно можетъ быть дозволено каждому, кто только влагаетъ въ нее благороднѣйшій, можетъ быть -- самый естественный смыслъ: просвѣщеніе и совершенствованіе человѣческаго рода во всѣхъ отрасляхъ; стремленіе божественнаго духа въ человѣкѣ къ проявленію всѣхъ своихъ силъ. Во всѣхъ памятникахъ находилась всегда Паллада подлѣ Прометея; да не разлучится она во вѣки съ его родомъ и да увѣнчаетъ наконецъ его подвигъ! "
Не говоримъ о Вольтеровой Пандорѣ, которая, по словамъ Патень, есть ничтожное выраженіе самого Вольтера и философіи осьмнадцатаго вѣка; и умолчимъ о многихъ другихъ сочиненіяхъ, исказившихъ Прометея и низведшихъ его съ Эсхиловой высоты до сладкаго вздыхателя и моднаго любовника своей статуи.
Изъ всѣхъ новѣйшихъ Прометеевъ упомянемъ только въ заключеніе "Прометея" Эдгара Кине {Prométhée, par Edgar Quinet. Paris, 1838.}. Это -- драматическая поэма, въ которой авторъ воспользовался сравненіемъ Тертулліана. Развязку этой неразрѣшимой, по мнѣнію автора, для древнихъ драмы находитъ онъ въ паденіи язычества и побѣдѣ Христіанства.
Всѣ эти сочиненія, удалившіяся конечно отъ значенія Эсхилова Прометея,-- значенія, основаннаго на вѣрь, понятіяхъ и вкусѣ давнопрошедшаго вѣка,-- доказываютъ однако мысль смѣлую и глубокую, красоту безсмертную, которыя дѣлаютъ созданіе Эсхила принадлежностію всѣхъ народовъ и временъ.
Оно всѣхъ болѣе оправдываетъ слова Эсхила, говорившаго, что творенія свои посвящаетъ онъ Времени.
И этимъ великимъ созданіемъ, которое передалось и будетъ вѣчно передаваться, какъ свѣтило, отъ одного поколѣнія другому, увѣковѣчилъ Эсхилъ тотъ, соблюдавшійся въ честь Прометея праздникъ, на которомъ, переходя изъ рукъ въ руки, не потухая, бѣжалъ впередъ горящій факелъ.
Петергофъ. 1855.