КАПРИЗЫ СУДЬБЫ
Покровка...
Июльское солнце вонзает свои стрелы в асфальт базарной мостовой, накаляя его до размягчения. В длинный ряд вытянулись тени недавнего прошлого -- дамы из общества. Сидя на ящиках, складных стульях или ковриках, брошенных на асфальт, они продают остатки былого благополучия, комфорта или роскоши.
Чудесный веер из слоновой кости, расписанный кистью тонкого художника; севрский фарфор, настоящие брюссельские кружева, кусок старинного гобелена; тончайшие вышивки шелком и бисером по воздушному тюлю -- изящная работа прабабушек; ореховый пенал с перламутровыми инкрустациями; старинное шитье для диванных подушек; набор пуговиц от кафтана вельможи Екатерины II -- больших, как карманные часы; под выпуклым стеклом какие-то жучки, камушки, ракушки; куранты, услаждавшие слух фрейлины Александровских дней, -- все эти изящные безделушки и драгоценности странно видеть здесь, среди базарной суеты, на неряшливой мостовой бойкого петроградского рынка...
Идет ликвидация прошлого -- медленно, изо дня в день, но неумолимо и неотвратимо. Дамы-продавщицы сидят -- воспитанные, чинные, почти чопорные.
Они скупы на слова и на жесты. Когда покупатель торгуется, они отвечают со снисходительной любезной, а иногда растерянной улыбкой, но твердо и с достоинством отстаивают раз назначенную цену. Когда обращаются друг к другу, нередко слышится французская или английская речь. Минутами начинает казаться, что все это не более как занимательный маскарад -- эти благовоспитанные дамы под разноцветными зонтиками, с бюстом, затянутым в корсет, с руками, затянутыми в перчатки -- поношенные, часто -- штопанные, но все еще элегантные. Салон на базаре. Но заглянешь в выцветшие глаза, подметишь скорбную складку между бровями и вдруг от этого маскарада станет жутко. Повеет смертью и тлением и глубокой драмой. Это уже не красивая элегия "Вишневого сада" [Далее обыгрываются имена героев чеховской пьесы "Вишневый сад" (1904) -- Раневская, Гаев.]. Суровая, беспощадная, сверхпрозаическая расплата за грехи целых поколений... Раневская, состарившаяся, беспомощная, окончательно не приспособленная ни к какой жизни -- на пыльной мостовой, продающая свой свадебный подарок -- веер, чтобы прокормить сегодня себя и еще более беспомощного Гаева...
А вот сам Гаев. В потертом френче, в стоптанных башмаках, в смешной помятой панаме -- он держит себя с изящным достоинством. Он галантно целует руку Раневской, как настоящий "жан-тильом" и на прекрасном французском языке справляется, как идут дела. В разговор вмешивается импозантная матрона в седых буклях, и вскоре беседа по-французски приобретает оживленный характер, далекий от базарных интересов и базарной суеты. Для этих -- "все в прошлом". А по другую сторону рынка кишит людской муравейник, для которого "все в настоящем".
Здоровые, крепкие, краснощекие, задорно-курносые, горластые, в пестрых юбках и цветных косынках "бабы" суетятся возле жаровен. На огромных сковородах шипит поджариваемая колбаса или румянятся и пузырятся облитые яйцами и начиненные вкусно пахнущим фаршем большие французские булки. К сковородам то и дело подходят юркие, жадные, крепконогие и крепколобые "нэпманы" и немытыми руками они отправляют в свои пасти эту снедь, и здоровые челюсти перемалывают ее с силой мельничных жерновов. Тут же попутно "дела делаются" -- на сотни миллионов и миллиарды... Это -- нэпман-демократ. Воздух базара ему полезнее и прибыльнее атмосферы кафе Невского, где те же миллиардные сделки совершаются нэпманами благовоспитанными -- в американских котелках и в штиблетах с перламутровыми пуговками и где деловой разговор ведется на тонкой деликатности. Базарный нэпман проще, и душа у него нараспашку.
Когда сделка удается -- он радостно хрюкает, когда срывается -- с его уст несется сочное, крепкое, как он сам, русское "словцо". Здесь "мать" звучит в воздухе так же часто и так же непринужденно, как на противоположной стороне, среди теней прошлого -- изящные французские слова. И когда цветная брань долетает до слуха Раневских -- они становятся еще строже, еще замкнутее, еще те необразнее...
Раневские, Гаевы и нэпманы, бабы с жаровнями; севр и колбаса, салонные манеры и душа нараспашку; французская речь, покрываемая выразительным "площадным" словом, -- все это сплетается в причудливую какофонию, переливается крикливо-пестрым калейдоскопом. Одна жизнь уходит, другая идет ей на смену, но ни одно мгновение не прерывается ее нить...