С шумной базарной площади я свернул на одну из ближайших впадающих в Невский -- улиц. У Гостиного двора я встретил высокого, осанистого, военной "генеральской" выправки, седого человека. Он предложил мне:
-- Не желаете ли сахарину? Настоящий германский сахарин профессора Фальберга.
Я взглянул на продающего и узнал в нем еще одну тень прошлого -- бывшего губернатора одной из юго-восточных губерний... Последний раз, еще до революции, я видел его на волжском пароходе. Он ехал, окруженный свитой чиновников "особых и всяких иных поручений", и объяснял им разницу между обыкновенным комаром и "анофелесом", носителем малярии. Чиновники почтительно слушали, и "административный баритон" начальника приятно звучал в чистом вечернем воздухе Волги.
Теперь этот баритон звучал столь же приятными нотами во славу сахарина профессора Фальберга...
Но в нем, мне, старому журналисту, которому в дореволюционное время -- "усиленных" и "чрезвычайных" охран приходилось иметь немало неприятных объяснений с губернаторами, в этом баритоне послышалась и другая знакомая нотка.
Однажды, вызвав меня для объяснений по поводу одной газетной статьи, этот приятный баритон объявил мне: -- Вы оштрафованы на 500 рублей.
Когда-то я платил ему за газетные статьи, теперь заплатил за сахарин. Поистине, нет предела капризам судьбы...
СПЛЕНДИД-ПАЛАС
В воздухе клубы табачного дыма. Пахнет дорогими сигарами и уличной папиросной дешевкой. И в эту смесь табачных запахов врывается острой струей аромат духов, шелест "дензнаков", которые грудами лежат на столах, покрытых зеленым сукном. А вокруг этих столов толпятся люди -- мужчины и женщины, охваченные единственно признаваемой здесь страстью -- карточным азартом. Глаза горят нездоровым блеском, пальцы судорожно тянутся к ассигнациям, и каждый из игроков охвачен особенным напряженным чувством -- надеждой выиграть, удачно схватить руками эти миллионы и миллиарды, чтобы бросить их вновь на стол -- в новой надежде удвоить, утроить, удесятерить выигрыш.
Люди здесь не помнят себя. Их точно кто подменил. Спокойный, рассудительный, уравновешенный Иван Иванович остался где-то там дома или на Невском, в кафе, где он с солидной расчетливостью обделывает "дела": какао меняет на подметки, подметки на автомобильные шины, автомобильные шины на золото, играя при этом наверняка на (валюте). Тут Иван Иванович -- необузданный игрок, рискующий последним миллионом. Меньше стомиллионной ставки для него не существует. Он бросает на стол сизо-синюю бумажку с цифрой 10 000 с такой же легкостью, с какой у себя дома бросает в корзину письменного стола конверт прочитанного письма.