Избрание Бонапарте в президенты итальянской республики устрашило некоторых политиков. Это принадлежит к духу нашего века: мы давно уже боимся не вовремя, -- боимся не столько вещи, сколько имени! Чизальпинцы со дня завоевания земли их были покорными союзниками Франции, так как во время Филлы и Цезаря народы побежденные легионами назывались союзниками Рима, или как индейские набобы и раи, в их столицах наказываемые британцами, носят имя друзей английской Ост-Индской компании. Новая пограничная республика в Италии жила и дышала Францией, и только одной консульской рукой может быть хранима; судьба ее решена Маренгской победой и Люневильским миром: то есть, ей надлежало зависеть от Франции, которая, по условию с императорским двором, оставила в ее владениях 50000 войска для соблюдения нужного порядка.
Что ж нового сделалось? Могло ли одно торжественное наименование правителя увеличить силу Франции? Несколько деревень, присоединенных еще ко владениям гигантской республики умножили бы ее силы более, нежели сей пустой обряд, который показал только зависимость зависимых! Лигурия менее ли повинуется консулу, хотя он и не называется ее главою? Скоро увидим мы и независимость короля Этрурии!
И так лионская консульта ничего в самом деле не переменила в Италии. Прежде директория, а ныне Бонапарте есть душа Чизальпинии, которая без Франции не могла и не может существовать. Глубокомысленные политики наши смотрят в телескопы, нередко обманчивые, и боясь отдаленного, не видят ямы под ногами!
Кажется, что сам Бонапарте, зная людей, опасался дурных следствий консульты в рассуждении мира, и нарочно откладывал ехать в Лион, желая прежде все кончить в Амьене; ибо мы смело можем предполагать, что ему по крайней мере известно было намерение консульты избрать его в президенты. Тогда он всякий день надеялся подписать трактат. Сам лорд Корнваллис думал, как известно, возвратиться в Англию еще в половине января. Неожидаемые препятствия удалили заключение мира.
Бонапарте, без сомнения встревоженный разными отзывами неудовольствия, сам (как уверяют) сочинил ему статью {Она напечатана в марте Вестника.} в Монитере, в которой доказывают Европе, что Франция ныне нимало не увеличилась!!
Можно написать целую книгу в опровержение всего, что там сказано о влиянии Австрии на Италию, о разделе Польши, о завоеваниях англичан в Индии и проч. и проч. Но все истины бесполезны, когда действует и решает сила. Я дозволю себе только некоторые примечания.
В сей важной и любопытной статье беспрестанно говорится о равновесии Европы; но может ли оно быть после Люневильского и Амьенского мира? Надобно только, без всякого политического глубокомыслия, взглянуть на ландкарту, справиться с Бишингом, счесть людей, доходы провинций и земель, чтобы увериться в сей невозможности.
Система равновесия, известная в одной Европе (и то единственно в новейшие времена) нередко и прежде бывала химерой. Однако нередко имела она и благодетельные следствия, когда разные дворы, устрашенные властолюбием сильной державы, соединялись между собою, чтобы остановить ее опасные предприятия угрозами или самою войною. Иногда они не успевали в своем намерении, и властолюбие торжествовало; однако всегда умеряли некоторым образом его действие. Вот что политики называли системой равновесия, без сомнения достойной просвещенных народов, соединенных науками, искусствами и торговлей! Самые славнейшие народы древности не имели о ней истинного понятия; ибо союзы малых греческих областей против Афин, Спарты и азиатских деспотов, равно как и нетвердые союзы древних владетелей Сицилии против карфагенской республики, не могут быть в самом деле названы системою политического равновесия.
Карфагенская республика, ничем не удерживаемая в своих пределах, все поглотила, и наконец сама была жертвой римской. Хотя и против Рима находим мы в истории множество союзов, однако не видим никакого систематического соединения царей и народов для обуздания его ненасытного властолюбия. В средние века также не знали благоразумной политики, и всякий государь брал, что мог по времени и обстоятельствам. Каждый думал только о себе; никто не пользовался примером несчастного сосуда, и слабость была всегдашней виной.
Чтобы еще более увериться в благодетельности равновесия, надобно взглянуть на Азию, где не видим и следа системы его, -- где она и быть не могла, от великого расстояния государств, от различия языков, религий, предрассуждений и нравов. Потому Азия была всегда жертвою завоевателей, от Чингисхана и Тамерлана, до шаха Надира, который в половине восемнадцатого века завоевал там все, что хотел.