-- Живые люди -- сущие дураки,-- раздался грубый голос:-- страшную мою историю слушают они с удовольствием, а меня самого боятся увидать. Опомнитесь, не то я так заору, что все бревна рухнут под вами и над вами!
-- Ну, что ему нужно, Медвежьей шкуре?-- проговорил альраун из-под юбки старухи,-- послушаем, что он скажет.
-- В какую мышиную нору ты там залез, карапуз?-- спросил Медвежья шкура.
-- В такую, что тебе, дылде, не залезть,-- ответил альраун;-- ну же, поторопись, а то я задохнусь тут от жары, да и мухи меня кусают! Чего тебе надо от нас, грязнуха?
-- Ах,-- вздохнул Медвежья шкура,-- покуда я жил, я так любил свои денежки, что остаток их замуровал здесь в стену и должен их охранять после моей смерти; верните же мне мою единственную радость!
-- Отдай их ему,-- залепетала старуха,-- не то он свернет нам шеи.
-- Нет,-- закричал малыш,-- не получишь ты ни одного хеллера! Заслужи его сначала; парень ты здоровенный и можешь быть нам полезен, если только приведешь в порядок свое тело, да пообчистишься хорошенько, чтобы показаться на земле в качестве нашего слуги.
-- Ах, что касается тела,-- сказал Медвежья шкура,-- то дело идет лишь о двух-трех окостенениях в жилах, отчего я и умер; мне ничего не стоит соскрести их острым ножом, только вот служить на земле такому ваньке-встаньке, как ты, малыш,-- проклятая для меня работа; тяжелое это наказание за мою скупость!
-- Э? что ты там брешешь!-- сказал альраун и вылез из-под юбки старухи;-- я не так уж мал, но ты-то, вот, чересчур велик, и уж не знаю, что мне больше по вкусу; маленький проскользнет и проползет туда, куда никак не протискаться большому; словом, хочешь служить мне верой и правдой -- будешь получать от меня по дукату в неделю, пока не накопишь себе опять своего сокровища.
-- Принимаю условия,-- отвечал Медвежья шкура;-- завтра ночью вернусь я со своим настоящим телом, ежели успею обзавестись им; возле меня похоронен слуга знатного барина, с ним я поменяюсь одеждою, тогда шелковый мой камзол не будет бросаться в глаза, а бедному малому будет утешенье встать из гроба в день страшного суда в таком пышном костюме; он всегда лежал так тихо и чинно возле меня, только разве немножко похрапывал.