-- Нянюшка спитъ, я вамъ посвѣчу, сказала она.
Она взяла лампу и пошла передъ нимъ. Кружево скатилось съ плечъ; коса распустилась, тяжелыя, золотыя ея волны падали по черному бархату платья; лицо было печально, щеки блѣдны,-- слѣды слезъ блистали на мокрыхъ рѣсницахъ.
Они дошли до двери, Борисовъ остановился:
-- Прощайте, сказалъ онъ отрывисто... Всякому самообладанію есть граница... Никогда вы еще не были такъ раздражительно прекрасны! Тутъ всякая душевная любовь пропадетъ...
Онъ поцѣловалъ ея руку и, не оглядываясь, пошелъ внизъ.
Василиса вернулась въ гостинную и упала на колѣни у кресла, на томъ мѣстѣ, гдѣ Борисовъ лежалъ у ея ногъ. Думы и слезы хлынули изъ ея души, какъ изъ глубокаго родника. Вся ея жизнь прошла передъ нею. Она вспомнила себя ребенкомъ, своенравнымъ, причудливымъ, то веселымъ до шалости, то молчаливымъ и не по лѣтамъ сдержаннымъ; всѣ ощущенія, волновавшія ея дѣтское сердце, живо представились ей: непокорная ненависть къ тупымъ пріемамъ, которыми руководствовались при ея воспитаніи, безотчетная грусть, глухіе періоды равнодушія и внезапные, страстные порывы нѣжности къ окружающимъ ее нянькамъ и воспитательницамъ. Она начала рано думать о Богѣ и праведной жизни, о чемъ-то великомъ, о жертвѣ или подвигѣ, которые она мечтала совершить. Вспомнилось, какъ, стоя на балконѣ, вечеромъ, ей въ первый разъ пришла мысль о вѣчности. Ей показалось, что она падаетъ съ балкона и летитъ въ пространство, все дальше и дальше, и нѣтъ конца той безднѣ, въ которую она опускается. Вотъ вѣчность! подумала она, и ея маленькое сердце забилось мучительно. Воспитательница ея была сухая, педантная, ученая англичанка, она знала отлично свое дѣло и вела его съ систематичностью педагога и безпощадною жестокостью инквизитора. Главною ея задачею было сломить въ непокорной дѣвочкѣ своенравную, не терпящую ига волю. Надъ этимъ сильно и много работалось. Работалось также надъ укрощеніемъ той страстной, почти болѣзненной потребности счастья, которая съ самыхъ раннихъ лѣтъ въ ней проявлялась. "Васъ увлекаетъ ваше воображеніе, говорили ей; счастье не есть цѣль жизни; исполненіе своего долга, пріобрѣтеніе знанія, усовершенствованіе нравственнаго человѣка, вотъ высокія цѣли, къ которымъ слѣдуетъ стремиться". Такія назидательныя рѣчи были выслушиваемы ею тысячу разъ, и всегда оставались мертвой буквою. Гораздо поразительнѣе подѣйствовалъ на нее любимый афоризмъ ея воспитательницы: "Пожелайте чего-нибудь очень сильно,-- часто твердила эта скептическая особа, рано проученная какимъ-нибудь горькимъ опытомъ жизни, и вы можете быть напередъ увѣрены, что желанье ваше не осуществится, или осуществится такъ, что не доставитъ вамъ радости, которой вы ожидали. Самый вѣрный способъ не быть разочарованнымъ -- никогда ничего не желать." Парадоксъ этотъ въ одинъ прекрасный день почему-то врѣзался ей въ душу; она сдѣлала страшное усиліе надъ своей природой, и весь пылъ, вся молодая свѣжесть порывовъ стали мало-по-малу исчезать. Она утратила то, что невозвратимо: самобытность характера и цѣльность воли. Въ ней что-то надломилось, какая-то невидимая тонкая пружина лопнула, и весь процессъ развитія пошелъ но ложному направленію. Ее стали мучить сомнѣнія, внутренній анализъ, разрѣшенія сложныхъ, отвлеченныхъ вопросовъ. Не находившія приложенія силы бродили безцѣльно въ ея душѣ, томили ее и, наконецъ, разрѣшались припадками меланхоліи и міросозерцанія самаго безотраднаго. Прочтя нѣсколько романовъ Диккенса, она начала думать о такъ называемомъ вопросѣ пауперизма. Нищета неотразимая, безнадежная, въ извѣстномъ смыслѣ, роковая, выпадающая на долю, изъ поколѣнія въ поколѣніе, большинства человѣчества, показалась ей чѣмъ-то невыразимо жестокимъ и ужаснымъ. Милліоны людей живутъ въ трудѣ, умираютъ медленно съ голода, до гробовой доски не знаютъ отдыха, и нѣтъ для нихъ помощи; всякая попытка помочь, въ сравненіи съ неизмѣримой громадой бѣдъ, остается незначительною, какъ капля въ морѣ!... Она долго носилась съ этимъ вопросомъ, мучительно добивалась его разрѣшенія и, наконецъ, пришла къ заключенію, что онъ неразрѣшимъ. Ее тревожила также мысль о смерти; ея живучая натура не могла помириться съ этимъ основнымъ закономъ жизни. Зачѣмъ жить, думала она, ежели каждому человѣку, какъ бы онъ ни былъ великъ, полезенъ и счастливъ, суждено умереть! Не есть ли любовь къ жизни обманъ природы? самое желаніе счастья не есть ли такой же обманъ? Всякое счастье, какъ и человѣкъ, подвержено закону смерти, оно должно непремѣнно, неизбѣжно когда-нибудь прекратиться, и тогда, не все ли равно, существовало ли оно когда-нибудь, или нѣтъ?
Послѣ продолжительныхъ дней хандры и мрачнаго настроенія, въ ней пробуждались порывы совсѣмъ иного характера: ее тянуло въ самый водоворотъ жизни, ей хотѣлось что-нибудь сдѣлать, достигнуть чего-то: она съ рвеніемъ принималась за свои несложныя занятія.
Когда Василису представили въ свѣтъ, свѣтъ остался ей доволенъ. Она была дѣвица благовоспитанная, благонравная, умѣла себя держать, умѣла говорить,-- нашли, что она умна и привлекательна. Сначала она выѣзжала нехотя, потомъ полюбила свѣтъ, потому что внѣшній его блескъ удовлетворялъ нѣкоторымъ, не самымъ возвышеннымъ, сторонамъ ея природы. Скоро явились на сцену поклонники: она не полюбила никого, но ея самолюбіе было польщено. Въ концѣ второй зимы она вышла замужъ. Ежели бы она нашла въ своемъ мужѣ человѣка обыкновеннаго, то есть неглупаго и честнаго, въ предѣлахъ посредственности, она, быть можетъ, сжилась бы съ нимъ и со временемъ сдѣлалась бы отличной матерью семейства или блестящей свѣтской женщиной. Но Загорскій стоялъ ниже этого уровня, онъ положительно и рѣзко противорѣчилъ ея идеаламъ. Въ немъ была та холодность и та пошлость, которыя происходятъ отъ полнаго отсутствія духовной жизни. Онъ былъ весь -- пустословіе, внутренняго челонька въ немъ никакого не было. Онъ только послѣ свадьбы постигъ, какую взялъ себѣ жену, и съ той же минуты отнесся къ ней враждебно. Она презирала и ненавидѣла его. Чтобы заглушить какъ-нибудь чувство горя, она много выѣзжала, но держала себя строго: за ней ухаживали, никто не дерзалъ волочиться. Черезъ три года она разсталась съ мужемъ. То были тяжелые дни, воспоминаніе о которыхъ, даже теперь, тревожило ее. И вотъ она одна. Мужъ, свѣтъ, опредѣленное положеніе въ этомъ свѣтѣ, исчезли вмѣстѣ. Она за границей, съ маленькой дочерью, она вырвалась изъ ненавистной среды, она свободна; но жизнь лежитъ передъ нею, какъ пустынная дорога среди голыхъ полей: все кругомъ однообразно, тихо и плоско. Сонливая скука пала ей на душу. Фантазія не рисовала ей никакихъ картинъ, все дремало, какъ будто глохло въ ней. Въ это время она встрѣтила Борисова. Сначала ее поразили въ немъ простота и сила рѣчи, та цѣльность воли и пылкость въ убѣжденіяхъ, которыя дѣлали изъ Борисова человѣка, противоположнаго ей самой. Положительность его возбуждала въ ней довѣріе и внушала чувство нравственной опоры; его реализмъ былъ, какъ твердая почва, на которую она ступала послѣ шаткой трясины безплоднаго внутренняго анализа, въ которомъ вязла съ тѣхъ поръ, что себя помнила. Она не привыкла, да и не умѣла высказываться; съ раннихъ лѣтъ была взята привычка мыслить и думать одной, не впускать никого въ свой маленькій мірокъ. Борисовъ вытащилъ ее, какъ бы силой, изъ узкой нравственной кельи. Онъ касался смѣлою рукою всѣхъ струнъ ея души, овладѣлъ мало-по-малу ея внутреннимъ міромъ, сдѣлался господиномъ и судьей ея нравственной жизни. Онъ этого не искалъ,-- оно далось ему само собой, словно онъ держалъ въ своей рукѣ волшебный ключъ, про который говорится въ сказкахъ, отпирающій безъ усилія, однимъ своимъ прикосновеніемъ, самые сложные замки. Его талисманами были правда и естественность. Василиса увлекалась ими, какъ обыкновенно увлекаются блескомъ и наружной красотой. Она стала глубоко и безусловно его уважать. Она въ него вѣрила, и эта вѣра живымъ огнемъ разлилась по ея душѣ. Она была счастлива. Короткія мгновенія этого счастья, идеально чистаго и прекраснаго, промелькнули, какъ молнія. Она открыла глаза и увидала, что идетъ по самой битой дорогѣ. Страсть легла поперекъ ея пути. Она чувствовала, что омутъ беретъ ее,-- уже взялъ, крутитъ и вертитъ, и тянетъ книзу.
-- Нѣтъ, думала Василиса, видно, не суждено человѣку дѣлиться ни съ кѣмъ своею душевною жизнью, призывать къ себѣ на помощь чужую силу. Вотъ какой цѣной платишься! Иди всякій своей дорогой одинъ и перерабатывай молча въ себѣ свои сомнѣнія. Дойдешь до чего-нибудь -- хорошо, не дойдешь,-- знать, такъ суждено было. На чужую душу не уповай!
Въ эту горькую для нея минуту разлуки и расторженія всѣхъ иллюзій она не могла отрѣшиться вполнѣ отъ условленныхъ формъ морали. Онѣ всосались ей въ плоть и въ кровь. Съ дѣтства усвоенныя понятія о нравственности и добродѣтели были сильнѣе всѣхъ стремленій и логичныхъ доводовъ. Онѣ отдѣляли ее отъ любимаго ею человѣка, не только матеріально, но и нравственно; цѣлая бездна лежала между имъ и ею, и въ этомъ она была послѣдовательна.