Въ комнатѣ и въ домѣ все было тихо, словно вымерло. Маятникъ часовъ ходилъ взадъ и впередъ и слабо постукивалъ подъ стеклянымъ колпакомъ; лампа горѣла подъ абажуромъ; въ вазахъ распускались розаны, принесенные наканунѣ Борисовымъ.
"Еще не успѣли завянуть"... подумала Василиса. Стрѣлка показывала половину девятаго -- часъ, въ которомъ приходилъ обыкновенно Борисовъ. Тогда тихій уголокъ ея оживлялся; стѣны комнаты точно расширялись: онъ вносилъ съ собою лучъ радости и свѣта; отъ его рѣчей вѣяло жизнью, и эта жизнь горячей струей вливалась ей въ грудь. Она выходила изъ рамки своего субъективнаго міросозерцанія и, хотя искусственно, хотя на одинъ мигъ, вдохновновлялась новой силой, переставала быть въ собственныхъ глазахъ центромъ крошечнаго, изолированнаго микрокосма и начинала сознавать въ себѣ частицу чего-то общаго и цѣльнаго. Слово "человѣчество" переставало для нея быть абстрактнымъ понятіемъ; оно переходило въ дѣйствительность. Потокъ стремленій и борьбы живого общественнаго организма дѣлался ей понятенъ. Онъ не проходилъ мимо нея, какъ ей казалось это прежде, гдѣ-то вдалекѣ, за тридевять земель, а непосредственно касался ея самой, заставлялъ ее чувствовать свою солидарность съ остальнымъ міромъ; отдѣльный индивидуальный мірокъ сходилъ съ перваго плана и принималъ свои настоящіе размѣры. Какъ богато жилось ей въ такія минуты! Вѣра въ будущее счастье человѣчества и сознаніе личнаго счастья сливались въ одну лучезарную картину... А теперь!... все пропало... картина поблекла, яркія краски стушевались... Опять пустота, опять одиночество.
-- Господи!... воскликнула Василиса.
До той минуты она крѣпилась, сознавая необходимость отъѣзда Борисова. День прошелъ въ томительной внутренней борьбѣ; но теперь, когда первая, острая боль разлуки миновала, и она стала лицомъ къ лицу съ пустотою, которую отсутствіе Борисова дѣлало вокругъ нея,-- въ ней совершился переломъ. Всѣми своими нервами, каждою каплею крови она кляла этотъ отъѣздъ и возмущалась противъ него. Она уже не сдерживалась, плакала, рыдала и вся отдавалась своему горю. Въ пароксизмахъ страстнаго отчаянія, которые трясли ее съ головы до ногъ, какъ въ лихорадкѣ, она находила какое-то мучительное удовлетвореніе. Казалось, этими слезами она покупала право любить Борисова. Послѣднія, тонкія покрывала безсознательнаго чувства пали, и одна страсть стояла передъ ней, заслоняя собою остальной горизонтъ нравственнаго міра.
Василиса взяла перо и, не отрываясь, утирая только отъ времени до времени быстро набѣгавшія слезы, стала писать. Страница за страницею покрывались мелкимъ, тонкимъ почеркомъ. Это былъ отчаянный воззывъ къ Борисову. Она молила его воротиться; отдавала въ его руки себя и свою судьбу. "Вы, неподкупный, вы, чистый и праведный, писала она, рѣшайте за меня! Вашему взгляду все доступно; вы лучше меня знаете мою душу; возьмите мою волю въ свои сильныя руки, заставьте молчать мою больную совѣсть... Я безумно заблуждалась, разсчитывая на свои силы; нѣтъ у меня никакихъ силъ, ежели мнѣ суждено жить въ разлукѣ съ вами". Слова горячей вѣры лились изъ ея души; она не взвѣшивала ихъ, не обдумывала, а только боялась не высказаться ясно, не съ достаточнымъ отрѣшеніемъ положить къ ногамъ Борисова свою совѣсть и свою волю, все, чѣмъ была и чѣмъ готовилась быть. Письмо росло и, по мѣрѣ его возрастанія, душевная боль ея убаюкивалась и понемногу стихала. Когда она кончила, пробило три часа. Она сидѣла, устремивъ глаза въ пространство, тихонько постукивая перомъ по столу. Ей казалось, что она думала и соображала что-то; но она уже не думала и не была въ состояніи ничего сообразить. Голова отяжелѣла, мысли не вязались; во всемъ существѣ чувствовалось притупленіе. Огонь въ каминѣ потухъ; ночная свѣжесть проникала въ комнату и заставляла Василису нервно пожиматься. Она сложила письмо и, только что добралась до подушки, заснула тяжелымъ сномъ.
А въ это время поѣздъ желѣзной дороги мчался между Марселемъ и Ліономъ; въ углу вагона второго класса сидѣлъ Борисовъ, закутанный въ пледъ, и, блѣдный и угрюмый, не смыкая глазъ, смотрѣлъ въ беззвѣздную ночь.
Василиса спала до поздняго утра.
Ночныя грозы нерѣдко смѣняются тихимъ, яснымъ разсвѣтомъ, и чѣмъ сильнѣе была гроза, чѣмъ ярче сверкали молніи, чѣмъ быстрѣе неслись тучи, тѣмъ лазурнѣе проясняется небо и нѣжнѣе блещутъ краски утренней зари. Василиса проснулась съ успокоенными нервами и утихшей душой. Потрясенный организмъ пришелъ въ равновѣсіе, и ощущеніе горя не казалось уже такимъ острымъ. Она вспоминала растерянное состояніе ума и чувствъ, въ которомъ ей мерещились, какъ въ горячкѣ, чудовищные кошмары, и стыдилась его. Вставъ и одѣвшись, она подошла къ бюро и прочла написанное наканунѣ письмо. Не дочитавъ до конца, она разорвала его на мелкіе куски и тутъ же написала нѣсколько короткихъ дружескихъ строкъ, которыя отправила на почту.
Въ это прекрасное утро, наполненное солнечными лучами, пахучимъ вѣтеркомъ, раздувавшимъ занавѣски, громкимъ щебетаніемъ птицъ въ саду, Василиса была расположена смотрѣть на вещи съ практической точки зрѣнія. Она относилась къ совершившимся событіямъ критически и, какъ ей казалось, вполнѣ безпристрастно. Она сознавала, что рѣшеніе Борисова спасло ее отъ великой бѣды, и вся была проникнута пріятнымъ чувствомъ этого спасенія. Нравстенная личность Борисова стала рисоваться передъ ней въ опредѣленныхъ очертаніяхъ, подобно тому, какъ выростаетъ горный пейзажъ въ глазахъ путешественника, когда онъ удаляется отъ его подошвы и начинаетъ видѣть его въ перспективѣ. Она, какъ будто въ первый разъ, постигала совершенно ясно, что именно такое Борисовъ, какое значеніе имѣетъ его образъ мыслей, къ какому роду дѣятельности и практическаго примѣненія этотъ образъ мыслей долженъ привести его. Она ужаснулась картинѣ, которую рисовало ей воображеніе. "Это омутъ, хаосъ!" подумала она и содрогнулась при мысли, какъ она была близка сама попасть въ этотъ омутъ.
Съ этого дня жизнь ея потекла опять покойной, тихой струйкой. Она вернулась къ своимъ привычнымъ занятіямъ и мечтамъ. Ничто не нарушало порядка ея дня, гармонію ея внутренняго мірка, который мало-по-малу успокоился, затаивъ въ самую глубь элементы, такъ внезапно въ него вторгнувшіеся и на время такъ мучительно его встревожившіе. Она погрузилась душой въ сонливое бездѣйствіе и не тяготилась имъ, а, наоборотъ, находила въ немъ какое-то отрицательное счастіе. Отсутствіе волнующихъ интересовъ и страстнаго отношенія къ извѣстнымъ вопросамъ жизни получило въ ея глазахъ цѣну, казалось ей самымъ желательнымъ благомъ. Вставая утромъ, она благодарила судьбу, что втеченіе цѣлаго дня ничего необыкновеннаго не предвидится. День наполнялся мелкими занятіями; иногда она сидѣла на солнцѣ, у открытаго окна по цѣлымъ часамъ, впродолженіе которыхъ ничего не дѣлала, даже не думала и не мечтала, а только впивала въ себя теплый, пахучій воздухъ и радовалась тому, что не о чемъ задумываться и мечтать. Проходя разъ мимо одного магазина, она увидѣла дѣтское платье изъ голубой фланели, обшитое кружевомъ; она купила фланели, отпорола отъ своихъ сорочекъ широкіе валансьены и сшила для Наташи такое же платье, какъ видѣла въ магазинѣ. Шитье платья заняло ее впродолженіе нѣсколькихъ дней. Къ дѣвочкѣ она относилась нѣжно, много ею занималась, гуляла съ ней, слушала ея болтовню и, по прежнему, сама укладывала спать. Вечеромъ, оставшись одна, она пристраивалась у камина, писала письма или перелистывала Revue des Deux Mondes, номера котораго за нѣсколько мѣсяцевъ лежали у нея на столѣ неразрѣзанными. Помимо брошюръ и экономическихъ статей, приносимыхъ Борисовымъ, за послѣднее время она ничего не читала. Словомъ, ея внутренняя и внѣшняя жизнь вошла въ прежнюю колею, и она вся отдыхала въ чувствѣ нѣмого покоя.