На другое утро маленькій трупъ, убранный цвѣтами, лежалъ на столѣ. Свѣчи въ высокихъ подсвѣчникахъ горѣли въ ногахъ и у изголовья. Няня читала псалтырь; Василиса сидѣла у стола и неподвижно глядѣла на дѣтское личико, успокоенное вѣчнымъ сномъ. Ей все еще не вѣрилось. Такъ прошелъ цѣлый день, она не трогалась съ мѣста, не плакала. Вечеромъ пришелъ священникъ и отслужилъ панихиду. Какія-то слова утѣшенія были ей сказаны, но она ихъ не слушала и не понимала. Няня принесла чашку чая и попробовала уговорить покушать. Она не противилась, поднесла чашку къ губамъ, но горло ея судорожно сжималось.
-- Не могу... произнесла она отрывисто, отдавая чашку,-- не мучьте меня.
-- Хоть поплакали бы, матушка... На васъ страшно глядѣть, возопила няня, припадая къ рукамъ своей барыни и заливаясь горькими слезами.
IV.
Бѣдную маленькую Наташу схоронили на третій день свѣтлаго праздника.
Въ церкви, при отпѣваніи, почти никого не было. Присутствовали только старуха Елкина и князь Сокольскій. Гробъ стоялъ посреди церкви, на обтянутомъ чернымъ бархатомъ катафалкѣ, слишкомъ для него длинномъ и широкомъ. Солнечный лучъ падалъ въ окно купола и тянулся косой полосой, раздѣляя церковь на двѣ половины; при яркомъ дневномъ свѣтѣ восковыя свѣчи горѣли тускло, желтымъ пламенемъ, заупокойное пѣніе звучало тихо, какъ сдержанный плачъ... Настала послѣдняя минута. Василиса видѣла, точно во снѣ, обращенныя къ ней сострадающія лица, когда она сошла со ступенекъ катафалка, простившись съ безжизненными останками дочери... Няня положила земной поклонъ и съ спокойною важностью, какъ совершаетъ русскій народъ обрядъ, нагнулась и поцѣловала маленькую покойницу съ уста. Она поправила кружевную подушечку, сшитую наканунѣ ея руками, подъ головою своей барышни, спустила кисейное покрывало, и крышка гроба закрылась. Ничьи глаза не увидятъ болѣе страдальчески-блѣднаго, спокойнаго младенческаго лица.
Дорога, ведущая на кладбище, подымалась частью въ гору; день былъ жаркій, душный; карета ѣхала шагомъ; Василиса и няня держали гробъ на своихъ колѣняхъ. Няня утирала слезы и по временамъ крестилась; Василиса, съ безжизненнымъ выраженіемъ лица, смотрѣла въ окно и при всякомъ толчкѣ машинально прижимала къ себѣ крышку гроба.
У воротъ кладбища карета остановилась; священникъ встрѣтилъ тѣло и пошелъ впередъ съ дьячкомъ и причетникомъ, тихо напѣвая "Христосъ воскресе изъ мертвыхъ".
Могила была готова. Прочли молитву, опустили гробъ. Загорской подали горсть земли, которую она бросила внизъ; то же сдѣлали вслѣдъ за ней и другіе; рабочіе засыпали могилу, сравняли ее съ землей и отошли, надѣвъ шапки; священникъ поклонился Василисѣ, сказалъ нѣсколько приличествующихъ печальному обстоятельству словъ, упомянулъ о милосердіи Господнемъ и тоже удалился. Солнце жгло и свѣтило ослѣпительно; розаны и геліотропы благоухали, пчелы жужали въ жаркомъ воздухѣ. Все было кончено.
Странно опустѣлыми и безмолвными глядѣли комнаты, когда Василиса и няня вернулись домой. Василиса сѣла на стулъ въ бывшей дѣтской. Въ открытое окно глядѣло синее небо, запахъ цвѣтовъ несся изъ сада, слышался стукъ экипажей, катившихся по недалекой Promenade des Anglais. Свѣтлый, прекрасный день южной весны дышалъ избыткомъ жизни. Наташина кроватка стояла въ углу, прибранная, съ опущенными занавѣсками. Василиса сидѣла и глядѣла на эту кровать. Въ ней смутно шевелилась мысль, что ей и слѣдуетъ сидѣть такъ, не думая ни о чемъ, ничего не вспоминая; если она выйдетъ изъ состоянія одурѣлаго безчувствія, въ которомъ находилась съ минуты погрома, въ ней подымутся силы, съ которыми ей не совладать, и не убѣжать ей тогда отъ отчаянія, нывшаго теперь, какъ глухая боль, на днѣ ея души.