-- Сударыня, Василиса Николаевна, болѣзная вы моя, вѣдь такъ Богъ велѣлъ, объ этомъ нельзя печалиться! Въ землѣ вѣдь одно тѣло лежитъ, а душенька безгрѣшная у Господа Бога, въ раю съ ангелами Его радуется. Успокойтесь, матушка. Не убивайте себя. Барышню хоть пожалѣйте; покойники вѣдь все чуятъ, все до нихъ доходитъ; слезы и скорбь покой у нихъ отымаютъ! чай, сердце младенческое изныло, на мать родную глядючи. Помолитесь Богу, попросите у него утоленія печали. Великое дѣло молитва, ахъ, великое!
Долго увѣщевала такимъ образомъ няня. Василиса лежала, зарывъ лицо въ подушки, раздавались глухія рыданія, плечи судорожно вздрагивали подъ распущенными волосами.
Няня присѣла на полъ у кровати и машинально стала подвертывать подъ тюфякъ сбившееся одѣяло. Она продолжала говорить, но, не получая отвѣта, понемногу умолкла, прислонившись головой къ постели и закрывъ глаза. Вдругъ ее какъ будто что-то толкнуло, она встрепенулась; Василиса сидѣла, выпрямившись, и трогала ее за плечо.
-- Няня... на томъ мѣстѣ, въ гостинной, гдѣ она лежала въ гробу... кругомъ стояли цвѣты, лицо у нея такое спокойное... губы синія... маленькія руки сложены и такія блѣдныя... помните... няня?
-- Помню, матушка.
-- На этомъ мѣстѣ, что было прежде? Что тамъ было?
Няня смотрѣла во всѣ глаза, не понимая, о чемъ она говоритъ.
-- Прежде, матушка, тамъ стояло кресло и вашъ рабочій столикъ, подлѣ камина... Развѣ не изволите помнить?
-- Ахъ, няня, не то... не то... Кто-то со мной говоритъ... свѣтло такъ... розаны въ вазахъ... Но гдѣ же Наташа была тогда?... гдѣ? тоскливо повторила Василиса.
Она ловила какое-то воспоминаніе, нить котораго обрывалась и ускользала отъ нея. Она глядѣла задумчиво на дверь, ведущую въ гостинную, и вдругъ обратилась къ нянѣ: