-- Теперь я помню... Это былъ вечеръ, когда я вернулась съ бала... Мнѣ было такъ хорошо... Я душу свою продала... Вотъ грѣхъ, за который я наказана...
Для няни стало ясно, что ея барыня лежитъ въ бреду. Она встревожилась этимъ открытіемъ, но, съ другой стороны, почувствовала облегченіе. Бредъ, хотя и служитъ признакомъ болѣзни, но все же лучше, чѣмъ какія-то святотатственныя желанія бесѣдовать съ умершими. Марфа Ильинишна почувствовала себя на твердой почвѣ. Она немедленно приступила къ дѣлу и, не обращая уже вниманія на то, что говорила барыня, только заботилась, какъ бы успокоить и заставить ее уснуть.
-- Выкушайте водицы съ флердоранжемъ, матушка, вотъ такъ. Лягте на подушечку; я волосики въ косы заплету, вишь, какъ растрепались!... Ножки-то у васъ какія холодныя; сейчасъ грѣлку принесу.
Марфа Ильинишна хлопотала, прислуживала, уговаривала, убаюкивала свою барыню, какъ маленькаго ребенка. Она скоро достигла своей цѣли: Василиса повернулась лицомъ къ стѣнѣ и лежала, не шевелясь, повидимому, успокоенная.
Няня думала, что она засыпаетъ, и осторожно потушила свѣчу.
-- Няня, проговорила вдругъ Василиса, помните день, когда Наташа въ первый разъ пошла одна? Какая она была хорошенькая... въ одной рубашечкѣ... розовыя ножки такъ твердо ступали... Мы съ вами любовались... Вы ее очень любили, няня?
-- Какъ не любить!... Ни одного дитяти такъ не любила... Жалостливая такая была... ласковая... Бывало, смотритъ своими синими глазками, посмѣивается, ажно за сердце беретъ.
Няня, помолчавъ, вздохнула.
-- Что же дѣлать! Богу, видно, было такъ угодно... Помолитесь, сударыня, заспите; Господь милостивъ, за смиреніе благодати своей пошлетъ.
Настало молчаніе. Няня стояла у постели, какъ часовой, не двигаясь съ мѣста и только по временамъ позѣвывая.