И долго звучалъ онъ нѣжно, призывчиво въ ночной тишинѣ.
V.
Прошло двѣ недѣли. Вседневная жизнь потекла опять своей чередой. Наплакавшись и намолившись досыта, Марфа Ильинишна стряхнула съ себя уныніе и принялась за хозяйственныя дѣла. Василиса не заболѣла, какъ боялась этого няня, она несла свое горе съ большимъ, повидимому, спокойствіемъ, была очень тиха, не плакала, мало говорила и почти никогда не произносила имени дочери. Большую часть дня она проводила въ бывшей комнатѣ дѣвочки, перебирала ея вещи, заглядывалась на куклу, на пару маленькихъ башмаковъ и по цѣлымъ часамъ сидѣла на полу, прислонясь головой къ кровати и ничего не дѣлая. Марфа Ильинишна не знала, радоваться ли ей такому спокойствію. "Поплакала бы, все легче," думала она, но высказывать этого мнѣнія не рѣшалась. "Расшевелишь, а вдругъ хуже будетъ," разсуждала она " не безъ основанія и предоставляла дальнѣйшія перемѣны волѣ господней.
Она старалась придумать что-нибудь, чтобы развлечь Василису Николаевну, и очень обрадовалась, когда въ одно утро пришло письмо съ хорошо ей знакомой маркой изъ Швейцаріи.
Няня, немедля, понесла его въ гостинную. Василиса взглянула на адресъ и равнодушно положила письмо къ другимъ бумагамъ на столъ.
-- Не отъ Сергѣя ли Андреевича? спросила няня.
Василиса взглянула еще разъ на конвертъ.
-- Отъ него.
-- Такъ прочтите же, матушка, что онъ, сердечный, пишетъ?
-- Не хочется теперь, няня, какъ-нибудь послѣ...