-- Зачѣмъ обманываться?... и вы, князь. Только вы напрасно употребили слово: играть. Я не играла ни съ вами, ни съ другими; у меня не доставало на это искусства -- да и желанія. Я только брала то, что давалось мнѣ въ руки, и ничего своего не давала взамѣнъ.
-- Неправда, вы на себя клевещете, произнесъ князь.
Съ тонкимъ чутьемъ свѣтскаго человѣка, привыкшаго съ пеленокъ анализировать въ самомъ себѣ и въ другихъ всѣ движенія души въ самыхъ неуловимыхъ оттѣнкахъ, князь угадывалъ, что происходило въ Василисѣ. Онъ умѣлъ въ эту горькую для него минуту опредѣлить безошибочно вѣрно, сколько входило горести и душевной боли въ такое безпощадное отдаваніе себя на судъ. Ранка, нанесенная его самолюбію, утрачивала свое значеніе. Онъ чувствовалъ, что Загорская была невыразимо-несчастлива, и это заставляло его забывать о самомъ себѣ.
-- Неправда, не вѣрю, повторилъ онъ и ожидалъ возраженія. Но Василиса погрузилась въ свои думы; она сидѣла, сдвинувъ брови, съ холоднымъ, безучастнымъ выраженіемъ лица.
"Какія мысли проходятъ у нея въ умѣ"? думалъ князь. Ему представлялось, что она сидитъ, окруженная глубокой тьмой; ему хотѣлось вывести ее изъ этой тьмы, заставить обратиться къ свѣту, къ духовному источнику всякой помощи и утѣшенія. Но онъ не зналъ, какъ это сдѣлать, какъ прикоснуться къ этой прекрасной, помраченной, по его мнѣнію, душѣ.
Онъ раздумывалъ.
-- Василиса Николаевна, началъ онъ, и онъ былъ такъ взволнованъ, что голосъ его дрожалъ. Простите, ежели я коснусь самаго больного мѣста вашего сердца; но я хочу напомнить вамъ, для вашего успокоенія, какъ вы любили свою дочь, какъ вы были ей преданы. Вы такъ немилосердно себя судите... въ этомъ чувствѣ, по крайней мѣрѣ, вы не найдете никакой примѣси эгоизма.
-- Вы такъ думаете? Ежели бы я любила дочь всей душой, какъ я должна была это дѣлать, я довольствовалась бы счастіемъ имѣть ее при себѣ, отдалась бы ей вся, ничего другого не желала бы... А я многаго другого желала; мнѣ иногда казалось очень скучнымъ заниматься ея воспитаніемъ, сознавать ея права на мою преданность... И тутъ не хватило чего-то, какого-то самозабвенія въ любви... что ли! Теперь я сознаю, но поздно, да и безполезно, какъ всякое сожалѣніе.
Князь видѣлъ, что напоминаніе о дочери растравило рану, вмѣсто того, чтобы успокоить ее. Онъ понималъ, какъ глубоко былъ потрясенъ ея нравственный міръ, и душою скорбѣлъ за нее.
"Какъ помочь ей?" думалъ онъ, глядя на ея исхудалое лицо, на судорожно сжатыя руки. Чувство страстнаго влеченія, которое онъ къ ней испытывалъ съ тѣхъ поръ, что зналъ ее, и съ которымъ онъ вошелъ къ ней въ комнату, пристыженно удалялось теперь на задній планъ и замѣнялось въ его сердцѣ чѣмъ-то болѣе теплымъ и самоотверженнымъ.