-- Вы, сударь, не извольте объ этомъ упоминать при нихъ; очень грустятъ.
Когда Василиса возвратилась, гость ея сидѣлъ у стола и пилъ съ блюдечка чай, заѣдая ложечками малиноваго варенья. Марфа Ильинишна стояла передъ нимъ и ободряющимъ голосомъ уговаривала его кушать.
Онъ, видимо, поднялся духомъ. Его сѣрые на выкатѣ и немного косые глаза глянули черезъ блюдечко на Василису Николаевну умильнымъ и благодарнымъ взглядомъ. Онъ былъ очень некрасивъ собой и неуклюжъ. Лицо у него было крупное, красное, съ низкимъ, опрокинутымъ лбомъ, толстымъ носомъ, съ густыми, желтовато-сѣрыми усами. Одѣтъ онъ былъ въ опрятный, черный сюртукъ, нѣсколько стариннаго покроя; на шеѣ висѣла, спускаясь на жилетъ, длинная золотая цѣпочка, изъ тѣхъ, что въ старину невѣсты имѣли обыкновеніе дарить своимъ женихамъ. Онъ, должно быть, сильно похудѣлъ за послѣдніе дни: это было видно по его платью, которое висѣло на немъ, и по лицу, щеки и тяжелый подбородокъ котораго также обвисли.
Василиса сѣла противъ него въ кресло и развернула работу.
-- Матушка, сударыня, началъ старикъ, я къ вамъ попалъ, какъ къ доброму самаритянину. Вы меня, горемычнаго, призрѣли. Отъ всей души благодаренъ.
Онъ привсталъ и поклонился.
-- Полноте, пожалуйста, сказала Василиса.
-- Сами вы въ печали, продолжалъ старикъ, слышу, дочку потеряли.
Онъ вспомнилъ просьбу Марфы Ильинишны и сконфуженно сталъ глядѣть вокругъ себя.
Василиса болѣзненно покраснѣла.