Первое письмо живо напомнило ей періодъ отрезвленія, наставшій послѣ отъѣзда Борисова, когда она очнулась, какъ ей тогда казалось, на самомъ краю пропасти и, обрадованная своимъ спасеніемъ, старалась отвлечь и его отъ утопическихъ, опасныхъ мечтаній.
"Каждую субботу, писалъ Борисовъ, какъ только возстаю отъ сна, чтобы идти на лекцію, нахожу на своемъ окошкѣ вѣсточку изъ Ниццы. Читать дома некогда, на улицѣ неудобно, потому что бѣжишь скоро; въ силу чего прочитываю уже на лекціи, такъ что первыя слова профессора ускользаютъ отъ моего вниманія. Вы, должно быть, предчувствовали это неудобство и, взамѣнъ плохо слушанной лекціи, постарались прочесть мнѣ другую. Но, мой талантливый учитель, по правдѣ сказать вамъ, что, читая ваши строки, мнѣ казалось, что не я самъ ихъ разбираю и произношу, а будто позади меня стоитъ Алексѣй Степановичъ Скромновъ и своимъ сладкимъ голоскомъ говоритъ: "Учитесь, молодой человѣкъ, бросьте глупые вопросы, которые тѣснятся въ вашей головѣ. Вы сынъ благородныхъ родителей, охота вамъ возиться съ этой дрянью. Вращаясь въ этомъ обществѣ, вы привыкнете къ сквернымъ манерамъ и утратите всякую комильфотность" и т. д., и т. д. Сравненіе рѣзко и малоосновательно, соглашусь съ вами,-- развѣ можно эти искренніе и добрые совѣты ваши сравнивать съ приторными рѣчами Алексѣя Степановича, пропитанными прописною моралью? Простите за это, но я, по своей откровенности, не хотѣлъ скрыть перваго впечатлѣнія, которое, какъ всегда, потому что оно первое, очень поверхностно. Искренно благодарю васъ за ваше участіе... но и только. Хотя я и птенецъ неоперенный, но путь своего полета обдумалъ, и лучше разъ двадцать стукнусь о телеграфную проволоку, а пути своего не измѣню. Зачѣмъ же я пріѣхалъ въ Женеву? Развѣ я не объяснялъ вамъ моихъ цѣлей еще передъ отъѣздомъ? Неужели вы думаете, что трехнедѣльный срокъ все измѣнилъ въ моемъ міросозерцаніи? Наивно. Мое знакомство со всякими людьми, которое васъ такъ пугаетъ, не простая случайность,-- это логическое, необходимое слѣдствіе той общей точки зрѣнія, которая у меня выработалась; поступать иначе, значило бы поступать непрактично и нецѣлесообразно. Вамъ это трудно понять, вы слишкомъ далеко стоите отъ этого голоднаго міра, отъ этого бого-страдальца, не знающаго своего всемогущества..."
Письмо оканчивалось словами: "Пишите почаще, ваши письма для меня, какъ теплый лучъ въ холодномъ царствѣ."
Слѣдующее письмо было начерчено на двухъ полулистахъ синей бумаги, небрежнымъ, связнымъ почеркомъ, такъ что съ трудомъ разбиралось.
"Указанныя вами статьи въ Revue des Deux Mondes объ устройствѣ благотворительныхъ учрежденій въ Нью-Йоркѣ прочту и тогда выскажу вамъ свое мнѣніе, а покуда ограничусь небольшой апологіей, которая объяснитъ вамъ мой взглядъ касательно палліативныхъ и радикальныхъ средствъ. Нѣкій индивидуумъ заболѣлъ, открылись у него, положимъ, на рукѣ язвы; больной обращается къ доктору. Къ несчастью, докторъ шарлатанъ, которому хотѣлось получить побольше денегъ. "Сдѣлаю такъ, думаетъ онъ, какъ будто помогу больному, но вмѣстѣ съ тѣмъ продлю болѣзнь, отчего леченіе будетъ продолжаться очень долго, и я получу за пользованіе большія деньги". Вмѣсто того, чтобы начать радикальное леченіе, давая внутреннія средства, укрѣпляющія организмъ и удаляющія худосочіе, докторъ прописываетъ наружныя, заживляющія средства. Раны быстро закрываются, больной въ восхищеніи отъ доктора. Но не проходитъ и мѣсяца, болѣзнь начинаетъ выражаться въ другихъ припадкахъ, въ продолжительныхъ головныхъ боляхъ, въ ломотѣ костей, язвы вновь открываются и распространяются энергичнѣе, чѣмъ прежде. Больной отправляется опять къ доктору, но, къ счастью, къ другому. Этотъ -- человѣкъ понимающій, а главное, честно относящійся къ своей спеціальности. Онъ принимается за лѣченіе серьезно, прописываетъ хорошую пищу, даетъ внутреннія средства, язвы же, напротивъ, растравляетъ, безпрестанно ихъ прижигая... Черезъ очень недолгое время раны начинаютъ заживать, больной начинаетъ себя чувствовать сильнымъ и здоровымъ.-- Коментарій на эту притчу дѣлать нечего, она ясна. Сравните индивидуальный организмъ съ общественнымъ, этотъ патологическій процессъ живого индивидуума съ такими же болѣзненными явленіями общественнаго организма. Заживить раны не значитъ искоренить причины ихъ появленія. Уменьшить пауперизмъ путемъ ассоціацій и школъ, не значитъ вырвать съ корнемъ причину его появленія. Причина появленія зла понятна. Когда нибудь поговоримъ объ этомъ, это вопросъ запутанный и обширный. Теперь же скажу только, что мирный прогрессъ -- это миѳъ, понятіе, созданное воображеніемъ идеалистовъ и эгоизмомъ сильныхъ міра сего. Человѣчество идетъ впередъ медленно, и каждый шагъ стоитъ много крови и жертвъ. Забираться далеко не будемъ; начнемъ съ Реформаціи".
Василиса хорошо помнила это письмо и впечатлѣніе, которое оно произвело на нее. Въ настоящую минуту оно являлось какъ бы отвѣтомъ на самую существенную сторону того сложнаго вопроса, который рѣшался въ ея умѣ. Она прочла до конца мелко исписанныя страницы и задумалась.
Въ другомъ письмѣ она напала на слѣдующее замѣчаніе:
"Вамъ не понравилось мое выраженіе: если мы когда-нибудь встрѣтимся. Оно и мнѣ не по душѣ, но употребилъ я его совершенно обдуманно. Впередъ загадывать трудно. Желаніе эгоистическое въ этомъ случаѣ слишкомъ слабый факторъ; нужна еще возможность. Мало ли чего я желаю лично для себя, но приходится ограничивать, усыплять всѣ эти стремленія. Почему?-- разъяснять, кажется, ненужно."
Въ слѣдующемъ письмѣ Борисовъ писалъ:
"На ваше предыдущее письмо отвѣчу нѣсколькими словами. Взглядъ вашъ на красное знамя и вообще на революціонное движеніе крайне неоснователенъ, а, главное, односгороненъ. Что вы не любите краснаго знамени, это очень понятно; не вѣрить же въ него -- легкомысленно. Другіе, ваши собратья, хотя не любятъ его такъ же, какъ и вы, но болѣе дальновидны, чѣмъ вы, и увидѣли его уже издалека. Жалѣю, что не сижу въ настоящую минуту у камина, въ вашей гостинной; привелъ бы массу аргументовъ, которые поколебали бы въ васъ привитыя средою идеи. Бесѣдовать же письменно въ этомъ тонѣ больше не буду. Вы болѣе любите письма, чѣмъ трактаты.