-- Куда я ѣду, няня, мнѣ прислуги ненужно; тамъ всякій самъ себѣ служитъ.
-- Что же это за край, матушка? Чай, далекой?
-- Очень далекой, няня.
Дня за три до отъѣзда, няня, охая и вздыхая, начала укладывать вещи Василисы Николаевны. Комнаты приняли видъ разоренія и неосѣдлости, предшествовавшія отъѣзду,-- тотъ видъ, который, кажется, такъ и выживаетъ обывателя. Сундуки стояли въ гостинной; на диванахъ, на креслахъ, во всѣхъ углахъ, лежали платья, юбки, накидки, всякаго рода мелочь, составляющая ненужный и никогда неупотребляемый скарбъ, который мало-по-малу накопляется и только въ день генеральнаго смотра, какъ въ настоящемъ случаѣ, появляется на божій свѣтъ. Наканунѣ Василиса пересмотрѣла свой гардеробъ, и, выбравъ нѣсколько шелковыхъ платьевъ и бархатное пальто, подарила ихъ Марфѣ Ильинишнѣ.
-- А сами-то, говорила няня, утирая глаза и, въ волненіи чувствъ, не зная, радоваться ли подарку, или печалиться за барыню,-- сами-то! Вѣдь кромѣ двухъ черныхъ да суконнаго, да этого,-- она указала на траурное платье, что было на Василисѣ,-- почитай, что никакого не останется.
-- Мнѣ не нужно. Я цвѣтныхъ платьевъ носить болѣе не буду. А вамъ, няня, онѣ пригодятся; принарядитесь иной разъ и меня вспомянете.
-- Вѣкъ съ платьицами вашими не разстанусь! Умирать буду, племянницамъ накажу, чтобы берегли и хранили. Ахъ, горестная вы моя...
Дверь между спальной и гостинной оставалась отворенной; няня входила и выходила, нося въ рукахъ свертки, длинные, бѣлые пенюары, стеганыя саше съ тонкимъ бѣльемъ, обшитымъ кружевомъ, и то и дѣло посматривала на Василису Николаевну, которая сидѣла у окна и разсматривала лежащіе передъ ней на столѣ счеты.
-- Пледъ прикажете уложить, или въ дорогу оставить? спросила няня, дрожащимъ отъ сдерживаемыхъ слезъ голосомъ.
-- Пожалуй, оставьте.-- Няня, подите-ка сюда на минутку.