Тишина была мертвая; тяжелыя занавѣски и двойныя двери смягчали звуки. Послѣ шума и трескотни желѣзной дороги, дребезжанія кареты по мостовой и лихорадочнаго волненія ожиданія, она внезапно очутилась среди безмолвнаго спокойствія. До той поры она, казалось, бѣжала къ какой-то цѣли, по людной дорогѣ, гдѣ раздавались смѣхъ и радостныя восклицанія,-- и вдругъ, не достигнувъ цѣли, она упала и провалилась въ какую-то преисподнюю. Вокругъ нея и въ ней самой все замерло; некуда болѣе бѣжать, и незачѣмъ.
-- Какъ тихо! думала Василиса. Это было единственное ясное ея ощущеніе, все остальное было, какъ въ туманѣ.
Маленькіе часы съ изображеніемъ нимфы и амура тихо постукивали на каминѣ, пробивая часы и получасы. Василиса сидѣла, не шевелясь. Она не замѣчала, какъ проходило время. Гдѣ она? зачѣмъ она тутъ сидитъ? чего она ждетъ! Она не могла отдать себѣ отчета.
Начинало смеркаться, когда раздался легкій стукъ у двери. Показалась фигура кельнера.
-- Table d'hote въ шесть часовъ, проговорилъ онъ, пріятно и почтительно улыбаясь. Не получивъ отвѣта, онъ промолвилъ:
-- Madame, можетъ быть, угодно кушать у себя?
Василиса сообразила, какъ соображаютъ во снѣ, что нужно спросить обѣдъ; когда пріѣзжаютъ въ гостинницу, всегда спрашиваютъ обѣдъ, и завтракъ, и чай, а сидѣть только въ номерѣ и думать -- нельзя, иначе содержателямъ гостинницъ было бы невыгодно, и никто болѣе не строилъ бы и не содержалъ бы гостинницъ.
-- Да, здѣсь, проговорила она.
-- До table d'hot'а, или послѣ? спросилъ слуга.
Василиса заставила свои блуждающія мысли снова вернуться къ обѣду.