Онъ взялъ ихъ, крѣпко сжалъ и поцѣловалъ одну послѣ другой.
Замѣтивъ, что она съ трудомъ держится на ногахъ, онъ довелъ ее до дивана и, усадивъ, самъ сѣлъ въ кресло противъ нея.
Прошло нѣсколько мгновеній, впродолженіе которыхъ она смотрѣла на него растерянно, въ безпомощномъ волненіи. Она сознавала, какая безумная радость наполняла ея сердце, и ужасалась этому сознанію. Борисовъ тоже смотрѣлъ на нее, и, когда онъ заговорилъ, голосъ его былъ тихъ и нѣсколько невѣренъ.
-- Ну-съ, какъ вы поживали, Василиса Николаевна?
Она была не въ состояніи говорить и не пробовала даже. Онъ продолжалъ:
-- Увидѣлъ случайно ваше имя въ спискѣ пріѣзжихъ. Я не зналъ, что вы намѣревались ѣхать въ Женеву... Я былъ очень удивленъ...
Она не понимала смысла его словъ; она вслушивалась только въ звуки его голоса и всматривалась въ его лицо, каждая черта котораго была такъ ей знакома, и именно потому, что это лицо было такъ знакомо, казалось теперь такъ странно, такъ страшно глядѣть на него.
Борисовъ измѣнился и теченіе восьмимѣсячной разлуки. Онъ возмужалъ, словно выросъ; борода сдѣлалась болѣе окладистая, въ движеніяхъ проглядывала установившаяся рѣшимость и самообладаніе. Высокая, стройная фигура его съ широкими плечами сохраняла юношескую гибкость, но походила болѣе, чѣмъ прежде, на фигуру вполнѣ сложившагося мужчины. Одни глаза смотрѣли ласково и пытливо попрежнему и губы сохранили свою добродушную улыбку.
-- Вы такъ давно не писали, промолвилъ Борисовъ... Я не зналъ, что и думать...
-- Да, произнесла Василиса, и ей казалось, что это не она говорила, этимъ страннымъ, измѣненнымъ голосомъ. Я не могла писать, я была очень... Я дочь потеряла, проговорила она, наконецъ, съ усиліемъ и испуганно глянула на Борисова, боясь, чтобы онъ не заговорилъ объ этомъ.