Вечеръ прошелъ въ оживленной бесѣдѣ. Василиса невольно заинтересовалась тѣмъ, о чемъ онъ говорилъ, и мало-по-малу сама разговорилась.
Въ девять часовъ подали чай. Она налила чашку и подала ее Борисову, какъ дѣлала это, бывало, въ Ниццѣ, въ своей маленькой гостинной, убранной цвѣтами. Ей уже не казалось страннымъ сидѣть съ нимъ вдвоемъ и спокойно бесѣдовать; напротивъ, она не была теперь въ состояніи представить себѣ, что оно могло быть иначе. Отъ его разговора вѣяло трезвостью; всякое расположеніе къ чувствительности исчезало въ соприкосновеніи съ живымъ разнообразіемъ мыслей и впечатлѣній, которыя составляли нравственную атмосферу Борисова. Чувство, въ его присутствіи, какъ-то невольно сдерживалось и уходило вглубь. Василиса испытала это, когда втеченіе разговора пришлось упомянуть о Наташѣ; она удивилась, какъ сдѣлала это просто, безъ всякаго болѣзненнаго желанія его сочувствія, въ которомъ такъ страстно нуждалась до этого.
Борисовъ разспросилъ о Наташиной болѣзни, потомъ вспомнилъ о нянѣ.
-- А что Марфа Ильинишна, здравствуетъ? Жаль, что не привезли ее съ собой въ Женеву.
Въ концѣ вечера послѣдніе слѣды натянутости исчезли. О завтрашнемъ отъѣздѣ ни разу не упомянулось. Василиса не знала, какими путями это совершилось, но мысль объ отъѣздѣ была на время устранена, какъ бы въ силу какого-то безмолвнаго договора.
-- Такъ я завтра утромъ явлюсь, проговорилъ Борисовъ, прощаясь. Мы попутешествуемъ по Женевѣ. А что будетъ далѣе, увидимъ?
-- Какъ далѣе? спросила Василиса.
-- Я хочу сказать, что будетъ далѣе относительно вашего здоровья. Полагаю, для васъ было бы полезно остаться здѣсь нѣсколько времени. Погода становится прекрасная; куда вамъ спѣшить?
Дѣйствительно, куда? подумала Василиса.
-- Мы объ этомъ еще потолкуемъ, сказалъ Борисовъ. Теперь засните хорошенько; надѣюсь застать васъ завтра свѣжей и здоровой.