-- Ни по природѣ своей, ни по вкусамъ, я не Донъ-Жуанъ, продолжалъ Борисовъ. Ухаживать за женщинами и увлекать ихъ не составляетъ главнаго интереса моей жизни; но я и не монахъ,-- не Лоэнгринъ какой-нибудь. Идеальной любви, вы знаете, я не признаю; я даже не понимаю значенія такого слова, но я признаю страсть, и когда къ ней присоединяются симпатія и уваженіе къ нравственной личности человѣка, я думаю, что такое сочетаніе составляетъ очень завидное счастье. Это полная гармонія, и въ силу этого встрѣчается, какъ всякое совершенство, необыкновенно рѣдко. Неужели, потому что оно встрѣтилось разъ, и, прозвучавъ одинъ короткій мигъ, стихло и замерло, не достигнувъ своей полноты, человѣкъ не долженъ уже ничего болѣе испытывать,-- долженъ на всю жизнь посвятить себя въ аскеты? Такое абсолютное отношеніе къ этому вопросу крайне непрактично. Можно хранить въ душѣ очень серьезное чувство и не избѣгать временнаго сближенія съ какимъ-нибудь граціознымъ, любящимъ созданіемъ, попавшимся случайно на дорогѣ... Такая связь никакого нравственнаго значенія не имѣетъ; нынче она существуетъ, завтра ея нѣтъ. Это вовсе не обозначаетъ въ мужчинѣ легкомыслія и неспособность привязаться глубоко... По крайней мѣрѣ, что до меня касается, я могу ручаться, что если бы осуществилось въ свое время то, что представлялось мнѣ желательной формой счастья, я оставался бы вамъ вѣренъ и никакихъ увлеченій себѣ не позволялъ бы... Вы тогда не соглашались; вамъ казалось возможнымъ замѣнить чувство любви -- дружбою... Я принялъ ваше рѣшеніе,-- и теперь, какъ другъ, вы должны радоваться, что мнѣ удалось совладать съ увлеченіемъ, и что не пришлось бороться и ломать себя, какъ это бываетъ съ неопытными юношами, которые увлекаются. Такъ вѣдь, Василиса Николаевна?
-- Да, произнесла она сквозь зубы.
-- А когда я вижу, наоборотъ, что такой исходъ васъ смущаетъ, какое я вправѣ дѣлать заключеніе, относительно искренности вашего рѣшенія?
Василиса не отвѣчала. Ей хотѣлось убѣжать, исчезнуть, укрыться куда-нибудь подальше отъ этихъ словъ, отъ звука этого голоса. Она ненавидѣла въ эту минуту Борисова, за его, какъ ей казалось, непониманіе, за грубое насиліе надъ ея чувствомъ.
-- Что же вы молчите? скажите словечко... произнесъ онъ.
-- Мнѣ нечего говорить.-- Слезы брызнули у нея изъ глазъ.-- Зачѣмъ вы допытываетесь? Какое находите вы наслажденіе въ томъ, чтобы меня мучить, заставлять высказываться насильно?
-- Голубчикъ, что вы? произнесъ ласково Борисовъ. Вѣдь я не инквизиторъ какой, не клещами слова изъ васъ вытягиваю. Дѣло свободное; я воленъ спрашивать, вы вольны не отвѣчать... Эхъ, Василиса Николаевна, а еще все про дружбу толкуете!...
Онъ придвинулся къ ней и обхватилъ ея плечи.
-- Такъ дружба?... спросилъ онъ шопотомъ.
-- Называйте, какъ хотите... мнѣ все равно...