Она вошла въ комнату, сѣла за письменный столъ и писала до разсвѣту. Письмо ея оканчивалось словами: "Я васъ прошу забыть о моемъ существованіи. Что со мною будетъ,-- не знаю; но я вѣрю и надѣюсь, что наши жизненныя дороги никогда уже болѣе не встрѣтятся."
Утромъ она послала письмо на почту и съ этой минуты стала совершенно спокойна. "Такъ-то, думала она, настаютъ вѣчный миръ и тишина для умершаго, когда опустилась крышка гроба!" Она чувствовала, что вколотила собственными руками послѣдній гвоздь въ эту роковую крышку, отдѣляющую ее теперь навсегда отъ того, что ей было близко и дорого."
И удивительная тишина нашла на нее. Не думать болѣе ни о чемъ, ничего не желать, ничего не ждать,-- ей показалось, что она достигла этого совершеннѣйшаго состоянія человѣческой души.
Она проводила цѣлые дни на кушеткѣ; по утрамъ она сидѣла на террассѣ и лѣниво что-нибудь читала. Разъ ей попалась фраза: Отчаяніе есть свободный человѣкъ, надежда -- невольникъ. Кончиками ножницъ она вырѣзала эти слова на каменной балюстрадѣ и поставила внизу крестъ и число. Надпись была похожа на эпитафію.
И точно: на берегахъ этого синяго озера, въ виду прекрасныхъ горъ, съ освѣщенными солнцемъ долинами, что-то умерло и должно оставаться на вѣки похороненное. Жизнь, въ смыслѣ сознательнаго стремленія къ счастью, кончена; ничего не остается, какъ доживать свой вѣкъ темно, безцѣльно, съ сознаніемъ утрачениной навсегда вѣры въ себя, въ свои силы, въ свою нравственную цѣльность. Можно, правда, дѣлать добро и этимъ кое-какъ наполнить свою жизнь; но вѣдь это только для самоутѣшенія; настоящей пользы не принесешь; какъ ни старайся, самое широкое сердоболіе остается только "исчерпываніемъ моря деревянной ложкой". Нѣтъ, лучшимъ утѣшеніемъ остается все-таки мысль, что жизнь не безконечна; придетъ часъ, и всѣмъ тревогамъ настанетъ конецъ, успокоишься, застынешь и исчезнешь съ лица земли.
Такъ мечтала безнадежно Василиса, и ей казалось, что прошелъ цѣлый вѣкъ,-- а прошло всего четыре дня съ тѣхъ поръ, что она послала письмо, и въ пятый день, вмѣстѣ съ утренними газетами, появился на столѣ небольшой конвертъ съ штемпелемъ изъ Женевы. Она тотчасъ почувствовала, что сколоченный на скорую руку гробъ былъ непроченъ, во всѣ скважины скользилъ и просвѣчивалъ веселый солнечный лучъ
Борисовъ писалъ:
"Посылаю вамъ No "Набата" и двѣ брошюры Лассаля. Вамъ будетъ небезынтересно прочесть.
"Вчера получилъ ваше письмо. Вы, вѣрно, передъ тѣмъ, чтобы писать его, дурно спали ночь, и нервы были у васъ разстроены; иначе я не могу объяснить себѣ его содержанія. Къ концу недѣли надѣюсь справиться съ работой, которой навалило нежданно-негаданно очень много, и прибуду къ вамъ. Тогда потолкуемъ, а покуда имѣю къ вамъ небольшую просьбу.
"Одинъ мой товарищъ -- вы его помните, его зовутъ Рѣдичемъ -- заболѣлъ. Нажитой имъ еще на родинѣ, вслѣдствіе всякаго рода лишеній и невзгодъ, хроническій катарръ въ легкихъ грозитъ превратиться въ чахотку, женевская биза крайне вредна при такихъ обстоятельствахъ. Докторъ совѣтуетъ перебраться на зиму въ Веве; но пріятель мой человѣкъ безъ средствъ, живетъ исключительно своимъ трудомъ; желательно было бы доставить ему въ Веве средства къ существованію. Онъ хорошій учитель, можетъ преподавать математику, физику, исторію и т. д., всѣ предметы высшаго гимназическаго курса. Ежели у васъ есть знакомые, нуждающіеся въ русскомъ учителѣ, рекомендуйте его. Вамъ это не будетъ затруднительно. Юноша онъ вполнѣ доброкачественный и благонравный; за это могу я поручиться. Вопросъ, стало быть, въ томъ: есть ли возможность достать уроки въ Веве и, возьметесь ли вы милостиво покровительствовать моему товарищу въ этомъ дѣлѣ?