-- Нѣтъ, понимаю.
Онъ поднялъ голову и нѣсколько секундъ смотрѣлъ на нее въ раздумьи.
-- Васъ не поражаетъ, проговорилъ онъ, какое огромное значеніе имѣютъ для васъ отправленія вашей душевной жизни, и какъ, въ сущности, несоразмѣрны, въ настоящемъ случаѣ, дѣйствіе и его причины? Исходная точка, чисто субъективный аффектъ, а вы достигаете такого градуса энергіи, до котораго обыкновенно способны поднять лишь побужденія самаго неличнаго характера. Вотъ, когда люди вѣруютъ въ идею такъ, какъ вы увѣровали въ человѣка, они совершаютъ великія дѣла. Понятно вамъ теперь, что дѣлаетъ силу такихъ людей?
-- Да.-- Она обняла его голову и прижалась лицомъ къ его волосамъ.-- Ты -- такой человѣкъ!.. Вотъ почему я готова умереть за тебя; -- купить цѣной жизни какое нибудь высокое, неземное для тебя счастье!...
-- Я кромѣ земного счастья никакого не хочу... Оно самое прекрасное, самое желательное.-- Онъ потянулся къ ней.-- Дай мнѣ только его...
Ночныя бесѣды Борисова и Василисы длились обыкновенно поздно -- иногда до разсвѣта. Онъ сидѣлъ съ ней въ ея будуарѣ; весь домъ спалъ. Это были единственныя часы, когда они видѣлись наединѣ. Василиса жила этими часами. День проходилъ для нея вяло, въ какомъ-то сонномъ оцѣпѣненіи. До завтрака она оставалась въ своей комнатѣ; затѣмъ тянулся длинный рядъ часовъ томительно скучныхъ, впродолженіи которыхъ Загорскій, Каролина Ивановна и Вѣра безпрестанно находились съ нею. Послѣ обѣда ѣздили кататься втроемъ или вчетверомъ, и это выходило еще скучнѣе. Въ первый разъ Василиса поняла, какъ мало каждый человѣкъ предоставленъ самому себѣ въ семейномъ общежитіи и какъ незамѣтно стѣснена его личная свобода, даже при самыхъ, въ этомъ смыслѣ, благопріятныхъ условіяхъ. Она увидала, что нельзя шевельнуться внѣ установленнаго издавна порядка, безъ того, чтобы не привлечь на себя чьего либо вниманія. Прежде, при правильномъ теченіи своей жизни, она этого не замѣчала. Постоянное присутствіе кого нибудь между ней и Борисовымъ раздражало ее чуть не до слезъ; она пробовала пересилить себя и видѣла, что это было невозможно. Тогда она оставляла Борисова бесѣдовать съ Загорскимъ и Вѣрой, и уходила въ свою комнату, гдѣ лежала на диванѣ по цѣлымъ часамъ, не шевелясь, закинувъ назадъ руки, недовольная собой, нервная и несчастная. По вечерамъ приходилъ Рѣдичъ, и когда, въ одиннадцатомъ часу, онъ прощался и, всѣ, наконецъ, расходились, она вздыхала свободно; душевное ея безпокойство разомъ утихало,-- какъ стихаетъ на морѣ волненіе при вечерней зарѣ. Счастье брало ее на свое золотое крыло, и всѣ горькія ощущенія были забыты. Она садилась на низкій табуретъ у ногъ Борисова и, сложивъ руки на его колѣняхъ, смотрѣла на него глазами влажными отъ слезъ.
-- Не можетъ быть, говорила она, чтобы любовь моя къ тебѣ была преступна! Она даетъ мнѣ слишкомъ свѣтлое счастье... Я нравственно выросла и стала лучше съ тѣхъ поръ, что тебя знаю... Зачѣмъ нѣтъ у меня какого нибудь великаго таланта или дарованія,-- я служила бы твоей идеѣ!... Мнѣ кажется, я съумѣла бы выразить, что ты думаешь,-- заставила бы дрогнуть сердца... Всѣ бы увѣровали и встали за твое дѣло...
-- А вы сами вѣрите? спросилъ ее однажды Борисовъ.
-- Я вѣрю въ тебя!
Она почувствовала, какъ его покоробило отъ этого слова и прибавила: