Въ концѣ декабря онъ совершилъ большое, кругосвѣтное, какъ онъ выражался, путешествіе по Европѣ, длившееся нѣсколько недѣль. Въ началѣ мая, онъ собирался ѣхать опять. Это была весна 1876 года; политическій горизонтъ застилался на востокѣ и туча грозила разразиться великими событіями.
Константинъ Аркадьевичъ поговаривалъ объ отъѣздѣ въ Россію. Василиса не рѣшалась, чего-то ожидала, жила изо дня въ день, темно надѣясь на что-то въ близкомъ будущемъ, что должно было разрѣшить для нея вопросъ. Во время своихъ странствованій Борисовъ писалъ къ ней. Послѣднее письмо было изъ Парижа и получено нѣсколько дней до его возвращенія. Онъ писалъ:
"Что сказать вамъ о себѣ? хорошаго мало. Время проходитъ, дѣла устраиваются плохо; скроенныя и сшитыя на скорую руку, они распарываются и разлѣзаются все больше и больше. Un coup dе main, и все пойдетъ по старому; да ничего не подѣлаешь; чтобы заштопать и заплатать -- матеріала нѣтъ. Причаливай къ берегу и дожидайся благопріятной погоды. Но вѣдь мы пираты, намъ нужно ѣхать сейчасъ или отдаться въ руки врагу. Лови моментъ! Кругомъ апатія, мелкія буднишнія дѣла, революціонное диллетанство для самоутѣшенія. Нѣтъ настоящаго дѣла, такъ и молчи, а не лѣзь изъ кожи, чтобы произнести шумную рѣчь на безцѣльномъ собраніи Интернаціонала, которое, отъ нечего дѣлать, вырабатываетъ статуты и программы, для того, чтобы пересочинить ихъ на слѣдующій мѣсяцъ. Нечего дѣлать, такъ шей сапоги и называйся сапожникомъ; разрабатывай науку и причисляй себя къ ученымъ; развратничай и пьянствуй,-- имя тебѣ повѣса.-- Но нельзя заниматься пустяками и называть себя дѣловымъ человѣкомъ.
"Что дѣлалъ я? Ничего. У меня есть цѣль въ жизни, я къ ней не иду прямо, слѣдовательно, я ничего не дѣлаю. Апатія,-- это страшная язва, бѣда заболѣть ею. Было бы мнѣ восемнадцать лѣтъ, я бы увлекся прелестями парижской жизни, страсти успокоились бы матеріальными наслажденіями, но такъ какъ пришлось прожить не много больше, то нервы притупились, явились другія требованія. Читаешь газеты и книги, писанныя умными людьми, слушаешь конференціи такихъ же умныхъ людей: въ итогѣ, какъ при первомъ, такъ и при второмъ препровожденіи времени -- ничего. Ничего, потому что не идешь прямо къ цѣли.
"Проклятая славянская апатія! Тамъ спятъ, и мы должны спать, или ѣхать будить ихъ. Когда же проснется Русь отъ этого тяжелаго сна, переполненнаго кошмарами? Илья Муромецъ тридцать лѣтъ сидѣлъ сиднемъ и, наконецъ, всталъ! Съ татарскаго нашествія заснула Россія, повалилась, какъ снопъ и своей грузной массою загородила путь монголамъ дальше на западъ. Просыпалась нѣсколько разъ, охваченная какимъ нибудь страшнымъ кошмаромъ и опять засыпала. Когда же она проснется? Надо думать, что скоро.-- Вы скептично улыбаетесь? Скажите, неужели мы развиваемся внѣ всякихъ историческихъ условій? Вѣдь вы признаете законы въ развитіи страны... Всѣ народы завоевывали себѣ свободу; славяне не могутъ! Неужели это такое особенное племя, которое можетъ обойтись безъ нея? Когда же мы сбросимъ этотъ татарскій деспотизмъ?...
"Дописалъ до конца страницу; болѣе нѣтъ мѣста. Извините великодушно за это словоизверженіе,-- перо попалось хорошее."
Въ одно жаркое апрѣльское утро Василиса сидѣла въ бесѣдкѣ, густо обросшей съ трехъ сторонъ акаціей и съ четвертой стороны, открывавшей широкій видъ на озеро. Рамка живой зелени окаймляла чудную картину: синяя масса воды блистала на солнцѣ; огромныя скалы, отвѣсныя; какъ стѣны, окаймляли горизонтъ; налѣво тянулся широкій изгибъ берега съ зеленѣющими виноградниками, съ разбросанными по скаламъ дачами и съ замкомъ Шильонъ, подымающимся изъ самыхъ водъ; далѣе у устья Роны, островокъ съ растущими на немъ тремя деревьями, и въ самой глубинѣ долины зубчатая масса Dent du Midi, въ своемъ еще зимнемъ бѣлоснѣжномъ одѣяніи; -- замкнутый, отдѣленный отъ остального міра уголокъ, только немного расширяющійся въ направленіи Женевы, "откуда идутъ тучи и грозы", подумала. Василиса.
Прошелъ пароходъ въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ сада, шумя колесами и колыхая поверхность воды; запѣнилась длинная волна и, набѣжавъ, съ плескомъ разбилась о берегъ. Василиса ожидала Борисова и подумала, что онъ, можетъ быть, пріѣхалъ съ этимъ пароходомъ. Она думала это часто во время долгихъ его отсутствій, всякій разъ, что проходилъ пароходъ или мчался поѣздъ желѣзной дороги по насыпи, сзади дома. Ея надежды рѣдко осуществлялись; но эти короткія минуты ожиданія періодически оживляли ее. Она незамѣтно привыкла дѣлать изъ этихъ минутъ главные моменты своего, наполненнаго мечтами и ничѣмъ незанятаго дня. Просвисталъ поѣздъ -- двѣнадцать часовъ. Можетъ быть!... думаетъ она и внезапно оживленная, вставала съ своей кушетки, поправляла цвѣты въ вазахъ, входила въ свою комнату и умывала руки въ свѣжей водѣ, потому что она привыкла душить ихъ, а Борисовъ всегда морщился и не любилъ, чтобы руки ея пахли духами. Отъ желѣзнодорожной станціи до дачи было минутъ десять ходьбы; проходило полчаса, часъ; самыя упорныя ея надежды, наконецъ, сдавались, кратковременное оживленіе исчезало и она опять лежала на диванѣ сумрачная и молчаливая. По вечерамъ, какая бы ни была погода, она выходила на террассу и стояла, часто подъ дождемъ и вѣтромъ, ожидая, когда пройдетъ послѣдній поѣздъ изъ Женевы. Съ конца террассы была видна насыпь; поѣздъ огибалъ поворотъ и огненной змѣей промелькивалъ въ темнотѣ. Она возвращалась въ гостинную и смотрѣла на часы: "не дойдетъ стрѣлка до десяти, какъ онъ будетъ здѣсь... ежели пріѣхалъ" и она ждала, разговаривая съ Вѣрой и прислушиваясь къ каждому звуку. Но стрѣлка доходила до десяти, проходила эту цыфру и никто не являлся... Все, что Василиса выносила изъ этихъ безполезныхъ ожиданій было чувство сугубой тоски и капли дождя, повисшія, какъ слезы, въ ея волосахъ.
-- Отчего я все жду и такъ несказанно мучаюсь, этимъ ожиданіемъ? спрашивала она себя, сидя въ этотъ день въ бесѣдкѣ и перебирая въ своемъ умѣ все ту же думу, которой была постоянно и непрерывно занята. Въ послѣднее время, передъ ней, иногда, возникали итоги.
"Что обрѣла я, что выиграла? Довольна и спокойна я?-- нѣтъ. Стала я добрѣе и лучше?-- нѣтъ. Расширился мой умственный горизонтъ?-- нѣтъ; наоборотъ, онъ съузился, такъ какъ я вся поглощена однимъ мучительнымъ вопросомъ... Во внѣшней жизни неправда и разладъ, въ душѣ постоянная тревога; -- гдѣ же счастье?..."