-- Бѣдная вы моя, что мнѣ съ вами дѣлать? какъ помочь?... и не придумаешь... Эхъ, барыня! не по зубамъ пришелся вамъ нашъ хлѣбъ...
-- Нѣтъ, сказала она, ужъ начала, такъ какъ-нибудь дотяну до конца... Только забудь, дорогой мой!... Мнѣ страшно подумать, что я тебѣ наговорила!...
Она помолчала нѣсколько минутъ и прибавила:
-- Я очень хорошо понимаю, что то, чего я желаю, невозможно. Твои цѣли и стремленія не могутъ быть цѣли и стремленія обыкновеннаго человѣка... Ты долженъ свое дѣло дѣлать и не можешь сочувствовать моимъ мелкимъ желаніямъ... Я это знаю, и это-то и составляетъ мое мученіе! Я вижу въ тебѣ идеалъ всего сильнаго, хорошаго, прекраснаго: я люблю тебя,-- и ты остаешься для меня недосягаемымъ, какъ солнце на небѣ...
-- А вы хотѣли бы взять это солнце, запереть къ себѣ въ комнату я заставить его свѣтить вамъ ночной лампадкой, засмѣялся Борисовъ.
-- Что же мнѣ дѣлать, когда я не въ состояніи подняться до солнца, а безъ него жить не могу! Вѣдь ты не можешь себѣ представить, что я испытываю... Каждый твой отъѣздъ въ Женеву для меня страшное мученье... Покуда ты тамъ, развѣ я живу? Я, какъ лунатикъ, двигаюсь во снѣ; умъ и душа мои точно скованы; я не въ состояніи думать,-- я только жду. А когда я свижусь съ тобой, настаетъ другая пытка. Ты пріѣзжаешь, полонъ жизни; полонъ разныхъ впечатлѣній,-- а я, словно отъ обморока просыпаюсь, ничего сказать тебѣ не умѣю -- и мнѣ дѣлается ненавистны всѣ эти вопросы, которыми ты занятъ. Когда Рѣдичъ былъ здѣсь, и ты по цѣлымъ часамъ сидѣлъ, толкуя съ нимъ, мнѣ становилось досадно до слезъ, я возненавидѣла бѣднаго, ни въ чемъ невиновнаго Рѣдича.-- А при другихъ условіяхъ, я знаю, я сама интересовалась бы; вѣдь и у меня есть умственныя потребности,-- только все это ушло теперь на задній планъ, потому что нравственная атмосфера, которой я дышу, невыносима. Будь я покойна душой, имѣй я увѣренность, что непремѣнно увижу тебя завтра и послѣ завтра, и всегда,-- что ты думаешь обо мнѣ и любишь меня, какъ я тебя люблю,-- эта мысль не поглощала бы меня всецѣло, и я обратилась бы снова въ нормальнаго, мыслящаго человѣка... Понимаешь ты?..
-- Понимаю, сказалъ Борисовъ и, вставъ, потянулся, какъ усталый человѣкъ. Казусъ не такъ замысловатъ, какъ вы думаете, только тутъ ужъ никакими пластырями не поможешь.
-- То есть какъ?...
-- А такъ, что въ вашу нравственную экономію новой крови пожалуй и вольешь, но составныхъ частицъ тканей, которыя будутъ всасывать и переработывать эту кровь, не передѣлаешь,-- а потому въ результатѣ останется все то же. Какъ ни расширяй передъ вами горизонты, а ваша нравственная печень и селезенка все будутъ продолжать себѣ вырабатывать крохотные идеальчики по привычнымъ шаблонамъ, все будетъ выходить та же старая пѣсенка, только на новый ладъ.
-- Да чѣмъ же я виновата?