Константинъ Аркадьевичъ былъ непритворно искрененъ и трогателенъ въ глубокомъ чувствѣ состраданія къ самому себѣ.
-- Попу пошлите телеграмму, проговорилъ Борисовъ; къ вечеру онъ можетъ быть здѣсь. А на счетъ свидѣтельства, ежели хотите, я похлопочу; я здѣшніе порядки знаю.
Въ это время вошла Вѣра. Она узнала отъ горничной о случившемся и вся въ слезахъ бросилась въ гостинную. Она упала на колѣни около дивана и стала цѣловать безжизненныя руки.
-- Пойдутъ теперь вопли и рыданія! произнесъ Загорскій, морщась съ недовольнымъ видомъ человѣка, которому приходится переносить совершенно незаслуженную обиду. Я не въ состояніи этого слушать, уйду къ себѣ... Сергѣй Андреевичъ, такъ ужъ будьте такъ добры... я на васъ разсчитываю... Кстати ужъ и телеграмму священнику пошлите; я рѣшительно ни на что негоденъ...
Когда Загорскій вышелъ, Вѣра повернула къ Борисову свое лицо, облитое слезами.
-- Сергѣй Андреевичъ, вы знаете, когда это случилось?...
-- Нѣтъ.
-- Я знаю. Это было въ то время, когда я пѣла у окна... Я видѣла что-то бѣлое мелькало между деревьями и шло къ озеру... но мнѣ въ голову не могло войти!... а теперь я совершенно увѣрена и платье узнаю...
У Борисова какъ-то болѣзненно сдвинулись брови; нѣсколько мгновеній онъ молчалъ, опустивъ голову.
-- Очень правдоподобно, глухо произнесъ онъ.