-- Я буду откровенна, проговорила она. У меня были увлеченія, иначе я не могла бы судить о нихъ; но я также знаю по опыту, что можно имъ не поддаваться, и что сила воли, честно приложенная, можетъ удержать на скользкомъ пути. Я встрѣчала людей, которые были мнѣ очень симпатичны; я увлекалась ихъ умомъ, талантомъ, той стороной ихъ природы, которая соотвѣтствовала моимъ тогдашнимъ стремленіямъ. Я не буду скрывать, эти впечатлѣнія были иной разъ очень сильны; мнѣ стоило съ ними бороться; но, когда первый чадъ проходилъ, и разсудокъ бралъ верхъ, мнѣ становилось стыдно, и я благодарила судьбу, что не поддалась искушенію! Вотъ вамъ моя исповѣдь. Вы видите, что я безъ всякаго женскаго кокетства сбросила съ себя мантію непогрѣшимости, въ которую вы меня, быть можетъ, одѣвали.
Борисовъ подошелъ къ ней и пожалъ ея руку.
-- Хорошій вы человѣкъ, Василиса Николаевна. Не потому, что вы цѣломудренно устояли,-- богъ съ ней, съ цѣломудренностью, это дѣло пустое, по крайней мѣрѣ, на мой взглядъ,-- а потому, что вы прямо и честно судите. Умница вы, вотъ что; говорится съ вами хорошо.
Загорская не привыкла къ такой безцеремонной оцѣнкѣ своей нравственной особы.-- Хорошо ли я дѣлаю, что позволяю ему такъ со мной обращаться? подумала она.
Пробило двѣнадцать.-- Вотъ насъ психологія до какого часу довела, проговорила она весело. Пора спать идти; прощайте, Сергѣй Андреевичъ.
-- Гоните? ну, богъ съ вами... До свиданія; спокойной ночи...
Въ этотъ вечеръ Загорская долго не могла заснуть. Она лежала и думала. Какое-то тревожное чувство притаилось на днѣ ея души и волновало ея внутренній міръ. Образы рисовались ярко, мысли складывались отчетливо въ ея головѣ.
-- Да, думала она, это жизнь, какъ она должна быть, какъ сама природа имѣла ее въ виду, когда создала человѣка и велѣла ему жить и наслаждаться жизнью. Трудъ, полезный, здоровый, по силамъ, и, для отдыха, страсть,-- вотъ счастье! Здѣсь нѣтъ болѣе мѣста для скуки, для разочарованія, для напрасныхъ стремленій.... Все ясно, все просто и все такъ радостно! Старость и смерть болѣе нестрашны; поживешь всѣми силами души, выпьешь чашу счастья до дна, сердце успокоится, страсти улягутся; настанетъ покой, такой же ясный, такой же здоровый, какъ были въ свое время работа и любовь. Правъ онъ, продолжала думать Василиса. Пора разбить застарѣлыя формы, выйти изъ узкихъ, полусгнившихъ рамокъ... Но какъ?... Гдѣ дорога, что ведетъ къ новой жизни? Гдѣ путеводная звѣзда, лучъ которой озаритъ душу полнымъ, чистымъ свѣтомъ нравственной правды? Нужно сознать свои силы и приложить ихъ къ дѣлу.... Но гдѣ это дѣло? Что оно? Какъ взяться за него?....
Долго бесѣдовала съ собою Василиса и безпокойно металась на подушкѣ. Мало по малу мысли ея начали путаться, глаза закрылись; она дремала и вдругъ просыпалась, словно толкнетъ ее кто-нибудь. Она вздрагивала и широко раскрывала глаза. Тихое дыханіе ребенка чуть слышалось у изголовья ея постели; изъ сосѣдней комнаты раздавался сильный, ровный, изрѣдка прерываемый глубокимъ вздохомъ храпъ спящей няни; Василиса прислушивалась и снова начинала дремать. Къ утру она уснула.
Марфа Ильинишна давно убрала комнаты, поставила самоваръ; Наташа бѣгала по саду и ждала мать; а Василиса все спала. Огонь въ лампадкѣ вспыхнулъ и погасъ; лучъ утренняго солнца пробивался черезъ ставню; онъ тянулся золотой полосой до постели и касался свѣтлыхъ волосъ, разбросанныхъ на подушкѣ.