-- Я думала, вы дѣло скажете, а вы шутите!
-- А вы, небось, серьезно говорите?
-- Я?... очень серьезно. Можетъ быть, моя откровенность неумѣстна, но я скажу вамъ прямо, Сергѣй Андреевичъ: я желала бы быть вашимъ другомъ, дѣлиться съ вами моими мыслями, знать, что и вы относитесь ко мнѣ съ довѣріемъ. Словомъ, прибавила она, я желала бы осуществить свой идеалъ, доказать самой себѣ, что я не ошибаюсь.
-- Зачѣмъ же дѣло стало? Мы съ вами и друзья. Довѣріе между нами, кажется, существуетъ; я, по крайней мѣрѣ, никакихъ тайнъ отъ васъ не имѣю; обмѣниваться мыслями мы можемъ; а когда я уѣду, мы будемъ переписываться.-- Вы мнѣ будете аккуратно отвѣчать?
-- Еще бы.
-- И будете писать длинныя письма?
-- Да.
Василиса отвернула голову; какая-то мягкость нашла на нее. Ей было досадно на самое себя, но она чувствовала, что не можетъ совладать съ нахлынувшими вдругъ на нее ощущеніями. Она плакала; слезы неудержимо бѣжали по лицу. Одна изъ нихъ, тяжелая и блестящая, скатилась съ рѣсницъ и упала ей на руку. Борисовъ увидалъ это.
-- Василиса Николаевна! Что съ вами?...
Онъ нагнулся и взглянулъ ей въ лицо.