-- Какія у меня религіозныя убѣжденія!... и мнѣніемъ свѣта я не дорожу. Но мнѣ ужасно... Это -- какъ будто посягательство на что-то святое. Неужели вы не понимаете!...
-- Отчего ужасно? Дорогая моя! Вѣдь вы меня любите, стало быть, ничего ужаснаго быть не можетъ. Слово, пустая форма, смущаетъ васъ. Взгляните на вещи такъ, какъ они есть, а не такъ, какъ вамъ ихъ рисуетъ болѣзненный идеализмъ. Даже съ точки зрѣнія условной морали, не все ли равно, стремиться къ человѣку всѣми силами своихъ желаній, или отдаться ему? Принципъ строгой нравственности, который вамъ такъ дорогъ, въ одномъ и въ другомъ случаѣ одинаково попранъ; иллюзироваться на этотъ счетъ -- жалкая игра въ жмурки. Или, можетъ быть, вы думали муками неудовлетворенныхъ желаній искупить вину невольнаго чувства? Въ такомъ случаѣ казнь будетъ безнравственнѣе грѣха.
-- Желанія свои можно заставить молчать, чуть слышно произнесла Василиса.
-- Вы полагаете? Конечно, все можно, можно взять и задушить себя собственными руками. Вопросъ въ томъ, насколько такой образъ дѣйствій практиченъ и послѣдователенъ.
Онъ нагнулся, и увидалъ слезы въ ея глазахъ.
-- Голубчикъ мой, о чемъ же вы плачете? Что съ вами? Скажите, не мучьте меня. Мои слова не могли оскорбить васъ: все, что я говорилъ, очень реально, очень грубо, можетъ быть, вы привыкли въ вашемъ свѣтѣ къ болѣе смягченнымъ формамъ,-- но вѣдь чувства тамъ искуственнѣе и слабѣе...
-- Ваши слова добрыя и хорошія, онѣ не могутъ оскорбить... Мнѣ жаль нашей дружбы, которая была для меня такимъ свѣтлымъ счастьемъ...
-- Вы не должны о ней жалѣть,-- вѣдь это были иллюзіи, злыя, вредныя иллюзіи.
-- Я была ими счастлива, я ничего другого не желала!
Неподдѣльная искренность звучала въ этомъ восклицаніи. Борисовъ почувствовалъ это и былъ пораженъ.