Черезъ полчаса все въ домѣ утихло; князь и княгиня не спали и ворочались въ своихъ постеляхъ; княжна Таня, наплакавшаяся и наволновавшаяся за весь день, была сморена, наконецъ, усталостью и легла на постель, не раздѣваясь, сколько ни упрашивала ее горничная.
Какъ ни была огорчена княжна, все-таки она надѣялась, что эти непріятности временныя, все уладится: за нею придетъ ея мужъ, законный мужъ, и вытребуетъ ее отъ родителей. Хорошо, что она успѣла повѣнчаться; теперь поздно: какъ ни злится княгиня, а должна же будетъ отдать ее мужу. Угрозу ея о расторженіи брака княжяа хорошо не поняла, и считала просто застращиваньемъ, словомъ, сказаннымъ въ раздраженіи. Княжна крѣпко заснула напослѣдокъ, но и во снѣ всхлипывала и вздыхала.
Однако, исходъ этого дѣла былъ гораздо хуже, чѣмъ думала княжна, и этотъ первый ея рѣшительный шагъ принесъ ей годы страданія и навсегда разбилъ ея жизнь.
XIV.
Колесниковъ, Словцовъ и всѣ участники свадьбы, очутившіеся прямо изъ церкви подъ арестомъ, разсаженные всѣ отдѣльно, сильно пріуныли. Они чувствовали, что имъ это даромъ не пройдетъ. Колесниковъ хотя и крѣпился, но полное отчаяніе подступало къ его душѣ. Его мучила неизвѣстность не своей судрбы, а судьбы княжны, которую онъ если не погубилъ, то заставилъ невыразимо страдать... Что съ нею будетъ? Что съ нею теперь?.. Какъ ее теперь мучаютъ родные изъ за него?..
Эти мысли приводили его въ отчаяніе, и онъ, отягченный ими, упалъ наконецъ на соломенную подстилку наръ и горько-горько зарыдалъ.
"Господи! дай силъ ей и мнѣ перенести это несчастіе!-- взывалъ онъ въ тѣсныхъ и сырыхъ стѣнахъ каземата,-- если минетъ все это, если повернется къ лучшему, если суждено намъ соединиться,-- я всю жизнь мою посвящу ей, чтобы искупить эти страшные дни душевнаго мученія, незаслуженнаго, напраснаго, виною котораго я, и только я... Гдѣ былъ мой умъ? Отчего онъ не восторжествовалъ надъ сердцемъ, этимъ глупымъ и разнузданнымъ сердцемъ человѣка, неумѣющаго сдержать страсти!"..
Такъ бичевалъ себя Игнатій Петровичъ въ минуты овладѣвшаго имъ горя, но черезъ нѣсколько мгновеній опомнивался, старался собраться съ духомъ, предстать себѣ все въ болѣе и болѣе утѣшительномъ видѣ и отогнать гнетущую мысль о какомъ то грядущемъ несчастіи, грозно и неотступно надвигающейся на него бѣдѣ.
Въ маленькомъ оконцѣ камеры стало темно; засовъ двери завизжалъ, и въ камеру вошелъ мрачнаго вида солдатъ съ хлѣбомъ и водою, засвѣтилъ масляный ночникъ и снова ушелъ. Колесниковъ понялъ, что ему придется ночевать здѣсь и что судьба его если рѣшится, то не ближе слѣдующаго утра.
"Хороша брачная ночь!-- размышлялъ онъ, сидя на жесткихъ нарахъ,-- хорошо свадебное пиршество!-- Слезы и отчаяніе у нея, затхлый хлѣбъ и вода въ казематѣ у меня... И сколько добрыхъ друзей страдаютъ изъ за меня!.. Что съ ними? сидятъ ли они, или выпущены на свободу?"... Больше всего мучила Колесникова неизвѣстность о судьбѣ столькихъ людей, вовлеченныхъ вмѣстѣ съ нимъ въ бѣду.