Въ бѣшенствѣ Колесниковъ схватилъ краюху хлѣба и швырнулъ въ отверстіе. Окошечко захлопнулось, краюха упала на полъ, а заключенный въ изнеможеніи упалъ на постель и истерически зарыдалъ.
Никто и ничего не откликнулось на этотъ безсильный взрывъ. Узникъ лежалъ, разбитый нравственно и физически, на соломѣ, и полное равнодушіе ко всему на свѣтѣ смѣнило прошедшее возбужденіе. Это была реакція послѣ нѣсколькихъ дней напряженія нервовъ.
О новомъ заключенномъ при тайной зкспедиціи какъ будто совсѣмъ забыли: онъ сидѣлъ уже два дня, а его все не требовали въ допросу.
Степанъ Ивановичъ Шешковскій, гроза екатерининскаго времени, главный слѣдователь тайныхъ политическихъ дѣлъ, человѣкъ, подъ мягкой и добродушной наружностью скрывавшій самую лютую жестокость и нерѣдко собственноручно наказывавшій допрашиваемыхъ, получилъ насчетъ Колесникова особыя инструкціи, къ коимъ были присоединены инструкіи и вообще о масонахъ, Новиковѣ, Лопухинѣ и другихъ, арестованныхъ къ Москвѣ.
Дѣло ему предстояло не маленькое: ожидались ужасные разоблаченія политическаго, антиправительственнаго свойства, и потому Ушакову екатерининской эпохи надо было, освоиться, оріентироваться въ этомъ дѣлѣ. Онъ даже началъ читать масонскія книги и тамъ, между строкъ, улавливать крамолу.
Требованіе кого нибудь къ Шешковскому производило ужасное впечатлѣніе: о немъ ходили самые мрачные слухи и разсказы, и попасть въ его руки боялся всякій. Многіе, даже изъ весьма высокопоставленныхъ лицъ, на себѣ испытали жестокость Степана Иваныча.
Екатерина Великая, отмѣнившая повсемѣстную пытку, сохранила ее для тайной экспедиціи, хотя и не въ тѣхъ ужасныхъ затѣйливостяхъ, какія существовали во времена Петра Великаго и Анны Іоанновны.
Всесильный Потемкинъ, встрѣчаясь съ Шешковскимъ, иногда шутилъ надъ его ролью жестокаго допросчика и кидалъ мимоходомъ: "Каково, Степанъ Ивановичъ, кнутобойнисаешь?" на что Шешковскій, низко кланяясь, раболѣпно отвѣчалъ: "Помаленьку, ваша свѣтлость, помаленьку!"
Колесниковъ зналъ, что такое за личность Шешковскій; ему припомнились слышанные имъ разсказы объ этомъ человѣкѣ, и положеніе его въ собственныхъ его глазахъ стало казаться хуже. Шешковскому отдавали только очень важныхъ преступниковъ; что-же такое числится за нимъ? Неужели самовольное вѣнчаніе съ дѣвушкой, хотя и знатной, такое преступленіе? Въ вѣкъ добродушной Екатерины такія дѣла сходили легко. Что-же такое? Игнатію Петровичу въ его уже немного разстроенномъ воображеніи казалось, что Шешковскій играетъ съ нимъ, какъ кошка съ мышкой и что это долгое непризываніе его къ допросу есть только коварная отсрочка, чтобы узникъ измучился нравственно сначала, а потомъ онъ и налетитъ на него со всего своею хитростью и сообразительностью, пуститъ въ ходъ всѣ средства, чтобы допрашиваемый смѣшался, сбился и даже напуталъ на себя и другихъ. Старинное судопроизводство такъ любило путаницу, гдѣ приплетено иного лицъ!
Если Шешковскій дѣйствительно такъ разсуждалъ, держа Колесникова въ неизвѣстности о своей судьбѣ и предавъ его на жертву мрачнымъ мыслямъ и сомнѣніямъ, то онъ разсчиталъ хорошо относительно натуры Игнатія Петровича. Отъ рожденія съ тонкой и легко возбуждаемой нервной системой и пылкимъ воображеніемъ, онъ мучилъ и терзалъ себя до потери разсудка.