Ка другой день, послѣ обѣда, графы Ольдерогге съ дочерью собрались домой; княгиня Софья Зиновьевна стала уговаривать князя Раменскаго остаться у нихъ еще нѣсколько времени погостить.
-- Вы будете партнеромъ въ ломберъ моему мужу, князь. Да кромѣ того, Таня бываетъ всегда веселѣе когда вы здѣсь; она, бѣдняжка, всегда такая грустная. У нея ужъ натура такая странная, задумчивая... Да и Настя васъ такъ любитъ...
Князю это приглашеніе было на руку, онъ боялся только, что княжна это приметъ неохотно, но, увидавъ въ ея быстромъ взглядѣ нѣмое согласіе, остался.
-- Вотъ и прекрасно, князинька! Мы съ вами непремѣнно что нибудь разучимъ втроемъ, я такъ полюбила играть на сценѣ, щебетала веселая Настя.
Въ тотъ-же вечеръ, оставшись на-единѣ въ китайской бесѣдкѣ (Настя, болтавшая съ сестрой и княземъ, была искусно отозвана матерью), князь Раменскій возобновилъ свой разговоръ, столь смѣло начатый имъ наканунѣ въ дубовой рощѣ.
Таня выложила передъ княземъ всю душу: пересказала ему всѣ мысли, какія являлись препятствіемъ къ ея согласію, свои опасенія на счетъ увлеченія князя. На этотъ послѣдній пунктъ князь возражалъ со всѣмъ жаромъ и клялся передъ дѣвушкой въ своемъ серьезномъ и обдуманномъ чувствѣ. Онъ говорилъ такъ горячо и увлекательно, Въ его голосѣ слышалось столько любви и мольбы о счастіи, что княжна невольно и сама увлеклась этими рѣчами, и съ ея устъ сорвалось согласіе, преисполнившее князя восторгомъ.
-- Князь, я отдаю вамъ свое сердце на вѣкъ! Оно много страдало, оно почти разучилось радоваться. Не разбейте его...
-- Боже мой! Таня! Да есть-ли такая страшная клятва, какою я могъ-бы поклясться, что счастіе твое будетъ цѣлью моей жизни!
-- Тутъ не клятвы нужны, клятвы самыя страшныя часто нарушаются. Надо заглянуть глубже въ свое сердце.-- Я вамъ вѣрю всей душой и люблю васъ моей послѣдней любовью, послѣ этой любви для меня только смерть... Милый...
Князь заключилъ гибкій и стройный станъ дѣвушки въ сильныя объятія и безчисленными поцѣлуями, прерываемыми полусловами страсти, совсѣмъ опьянилъ свою невѣсту.