Скоро закипѣла кашица въ котелкѣ, повѣшенномъ надъ огнемъ, по зырянски, на воткнутомъ наискомъ колышкѣ. Абрамъ, всегда бывавшій въ подобныхъ случаяхъ кашеваромъ, свернулъ ноги калачомъ и усѣлся поближе къ котелку съ ложкою въ рукахъ, безпрестанно помѣшивая ею варку и снимая накипавшую пѣну. Алексѣй закурилъ трубку-носогрѣйку; а я, нѣжась передъ огнемъ, любовался природою. Послѣднее сіянье вечерней зари, угасая постепенно, наконецъ угасло вовсе; осталась только чуть-чуть замѣтная бѣловатая полоса, блестѣвшая на горизонтѣ, какъ поверхность отдаленнаго озера. Все небо иллюминовалось звѣздами: яркими алмазными огнями горѣли онѣ по небесному куполу. Что это за прелесть весенняя ночь! Какъ невыразимо пріятны часы ея торжественнаго спокойствія! Природа какъ бы отдыхаетъ, а съ нею вмѣстѣ стихаютъ и всѣ тревожныя движенія души человѣческой. Въ былое время много такихъ ночей провелъ я на родинѣ, на широкихъ разливахъ рѣки Шексны, въ веселомъ товариществѣ охотниковъ, при неумолкаемомъ говорѣ пернатаго населенія. Любилъ я тамъ въ такія ночи прислушиваться къ этому говору, въ его поолѣдовательнамъ порядкѣ, всегда стройномъ и полномъ жизни. Вотъ на первыхъ порахъ вечерней зари начинаетъ свою закатистую пѣсню соловей: ударитъ два, три раза, просвиститъ два, три колѣна и смолкнетъ; черезъ минуту снова начнетъ и зальется трелями. Отъ него принимаетъ малиновка: покачиваясь на вѣткѣ, мелодически звенитъ она своимъ серебристымъ голосомъ; за малиновкою ведетъ пѣнка, щегленокъ и моховая синичка. За ними потянетъ вальдшнепъ, потомъ затокуетъ дупель, и, наконецъ раздастся однообразный крикъ куропатки и трещаніе козодоя, неумолкающее во всю ночь. Особенно любилъ я слушать перекличку куропатокъ, постоянно бывавшую въ концѣ вечерней зари: этотъ голосъ былъ для насъ сигналомъ, по которому мы отправлялись на сонъ грядущій. Соснуть приходилось немного, ибо тотъ же звонкій голосъ куропатки будилъ насъ, возвѣщая утреннюю зарю. Вслѣдъ за нимъ до чуткаго уха охотника доносилось чувыканье тетерева, поднявшагося на лѣсъ; потомъ черезъ полчаса прилеталъ къ шалашамъ токовикъ, скликалъ токъ и начиналась охота.
-- Что твоя кашица, Абрамъ? спросилъ я нашего кашевара, начинавшаго дремать.
-- Что! не скоро еще уварится,-- отвѣчалъ онъ, зѣвая во весь ротъ.-- Спать нешто хочется: около огня-то такъ и разгасило что-то.
-- Разскажи что-нибудь -- меньше дрематься будетъ.
-- Что разсказывать-то? Развѣ зырянскую пришту разсказать; недавно выслушалъ -- славная.
-- Ну, пожалуй, разсказывай хоть зырянскую притчу.
-- Ѣхалъ, изволите видѣть, Зырянинъ въ городъ; везъ онъ продавать бочку дегтя. Вотъ, хорошо; лошаденка у него устала, самъ онъ проголодался, надо было покормить. Дѣло вышло на пустоплесьѣ. Отпрегъ онъ лошаденку, привязалъ ее къ телегѣ, насыпалъ ей овсеца, а самъ захотѣлъ огонька развести. Прилучился тутъ такой большой пень съ дуплей; онъ возьми, да и зажги его. Невдомёкъ ему, что въ дуплѣ-то было дятлово гнѣздо съ дѣтками. Выпорхнулъ изъ гнѣзда бѣдняжка дятелъ, полеталъ, полеталъ кругомъ, поскрипѣлъ, поскрипѣлъ: больно жаль было ему дѣтокъ, но дѣлать нечего -- сгорѣли всѣ до единаго. Вотъ и думаетъ дятелъ: постой же ты, сиволапый; за то, что сжегъ моихъ дѣтокъ, отплачу я тебѣ такъ, что вѣки-по-вѣки помнить будешь. Сѣлъ онъ на бочку съ дегтемъ и давай долбить, что есть мочи, обручи: снизу-то долбитъ, и сверху-то долбитъ, и съ боку-то долбитъ. Увидалъ это Зырянинъ, сильно осерчалъ и думаетъ: погоди же ты, носатая шельма, задамъ я тебѣ трезвону, забудешь ты у меня долбить бочку. Схватилъ топоръ, подкрался потихоньку къ дятлю, хлопъ его, что было силы. Дятля-то не убилъ -- успѣлъ слетѣть; а обручи-то пересѣкъ, бочка распустилась, ушелъ весь деготь до капельки. Началъ горевать Зырянинъ, всхлопывать руками, да дятла ругать; а дятелъ, не будь глупъ, тѣмъ временемъ пересѣлъ на голову къ лошади, да такъ ее и долбитъ въ лобъ, такъ и долбитъ. Увидалъ это Зырянинъ, и думаетъ: эка ты носатая тварь, нашутилъ ты у меня съ бочкой, да и лошадь-то хочешь задолбить. Вотъ я же тебя. Схватилъ онъ топоръ, подкрался къ дятлю, да съ сердцовъ-то какъ свиснетъ во всю пору мочи обухомъ. Дятелъ-то увернулся и полетѣлъ, а лошадь-то повалилась, да тутъ же издохла; только прохрипѣла раза два, да ногами подрыгала. Сильно загоревалъ Зырянинъ, слезно заплакалъ и пошелъ обратно домой. Идетъ онъ путемъ дорогою, жалуется на злую судьбу да ругаетъ дятла; а дятелъ этимъ не удовольствовался: полетѣлъ онъ черезъ поля и лѣса, черезъ рѣки и ручьи, въ ту деревню, гдѣ живетъ мужикъ; время было тамъ обѣденное, пора жаркая, въ избѣ у Зырянина окна отворены. Вотъ дятелъ возьми, да и влети въ избу. Увидалъ онъ горшокъ съ кашей, сѣлъ на него, да такъ и долбитъ, такъ и долбитъ. Хозяйка Зырянина, баба глупая, ватруха-баба, увидала дятла и давай его ругать: вотъ окаянную силу куда занесло.. грешневой каши захотѣлъ; вотъ я тебя!.. шельмеца!.. да съ симъ словомъ какъ хватитъ дятла ощепкомъ лучины, только черепки отъ горшка полетѣли въ разныя стороны и каша разсыпалась по полу; а дятелъ цѣлехонекъ слетѣлъ и пересѣлъ на зыбку, на пеленичнаго ребенка и началъ его долбить: такъ и долбитъ, такъ и долбитъ. Увидала это баба, отъ злости изъ ума ее выкинуло, схватила она тотъ же ощепокъ и со всего маху какъ шарахнетъ по ребенку, такъ что и душенька ангельская у бѣдняжки вылетѣла вонъ, а дятелъ пырь въ окно и былъ таковъ. Плачетъ баба слезно, жалостливо причитаетъ, на горькую долю горе складываетъ, да дятла ругаетъ. На ту пору, и Зырянинъ, мужъ ея, приходитъ.-- Что, матка, плачешь, что причитаешь, о комъ слезы льешь?-- спрашиваетъ ее мужъ. Охъ, батька! Что у меня приключилось, какая большая бѣда подѣлалась! Вотъ такъ и такъ, то и то, и разсказываетъ она ему, что сдѣлалъ съ нею дятелъ.-- Ну матка, и у меня такое же горе случилось, бѣда не маленькая приключилась, вотъ, такъ и такъ, то и то!-- Онъ тоже разсказалъ, что съ нимъ тотъ же злодѣй, дятелъ, сдѣлалъ. Это, говоритъ, общительный нашъ съ тобою ворогъ былъ; когда нибудь и намъ попадется, еще раздѣлаемся. Вотъ, такая-то штука съ ними, батюшка, и стряслася. Всѣ Зыряне отъ мала до велика знаютъ эту пришту и теперь до зла горя имъ, если ихъ подразнишь, какъ Зырянинъ дятла билъ и смолу выпустилъ.
-- Правда-ли это, Алексѣй? точно-ли Зырянинъ не любитъ этой присказки?-- спросилъ я Алексѣя, задумчиво курившаго корешки.
-- Пустое все,-- отвѣчалъ онъ сквозь зубы. Про насъ, грѣшныхъ, русскіе и не вѣсть что разсказываютъ. Когда нибудь и я про нихъ разскажу вамъ еще не такую сказку.
-- Разскажи теперь,-- примолвилъ Абрамъ, чрезвычайно любившій всякаго рода розсказни.