-- Вотъ, нашелъ чѣмъ хвастать. Это еще хуже, что всѣ ловятъ. У васъ, Зырянъ, гдѣ только можно, ужъ безпремѣнно петля виситъ. Недѣли двѣ тому одинъ охотникъ изъ вашихъ позвалъ меня на рѣчку въ Озёла стрѣлять утокъ. Съ прилету утки, говоритъ, всегда пристаютъ на этой рѣчкѣ. Со свѣтомъ пришли мы на мѣста. Рѣчка отъ льда очистилась; вижу, по всѣмъ примѣтамъ, что первыя утки тутъ должны становать. Но, повѣрите ли, батюшка,-- обратился ко мнѣ Абрамъ,-- по всей рѣчкѣ вплоть висятъ петли; нѣсколько тысячъ ихъ тутъ, какъ сѣла утка, такъ и попала; а, вѣдь, петля не разбираетъ селезень ли, утка ли -- все ловитъ. Вотъ оно каково.
-- И много налавливаютъ они по этой рѣчкѣ? спросилъ я.
-- Ужь не знаю, много ли,-- отвѣчалъ съ досадою Абрамъ; не вся давленная дичь у нихъ и въ прокъ-то идетъ.
-- Какъ не вся идетъ въ прокъ? спросилъ Алексѣй.
-- А такъ: петель-то, хоть бы на току, Зырянинъ наставитъ, тетеревей напопадаетъ; а онъ придетъ черезъ день, бываетъ -- черезъ два, и найдетъ въ петляхъ одни кости, перья, да папоротки,-- гарга ужь все успѣла расклевать. На любомъ току, посмотри, сколько костей валяется. Скажешь, этого не бываетъ?
-- Бывать-то, бываетъ, да, вѣдь, и изъ ружей-то иной разъ ранишь, отлетитъ да умретъ; тоже въ пользу не достанется.
-- Нѣтъ, Алешинька, дудки! Я на присадѣ-то хвачу тетерева -- у меня какъ клубокъ свалится, перышкомъ не пошевелитъ, не то что улетѣть.
-- Куда ты воротишь? спросилъ я Абрама, который вдругъ круто повернулъ лодку на-право, въ кустъ затопленнаго разливною водою ельника.
-- А, вотъ, тетеревъ сидитъ на березѣ; видите, какъ насупился; близехонько подпуститъ.
-- Вотъ, говорилъ, тетеревей-то нѣтъ? подхватилъ Алексѣй.