Скоро доплыли мы до Бѣлаго-Бора. Сосны, ровныя и прямыя, какъ свѣчи, высоко возносили свои вершины къ небу. Внизу чисто и гладко; нѣтъ ни валежнику, ни молодой подросли; только и видны на совершенно горизонтальной плоскости толстые стволы сосенъ, да по землѣ мягкій коверъ бѣлаго моха, смѣшаннаго съ мелкими вересками и брусничникомъ. Зрѣніе безпрепятственно разбѣгается здѣсь во всѣ четыре стороны, и далеко, далеко видѣнъ въ Бѣломъ-Бору всякій появляющійся предметъ. Весело ходить въ такомъ лѣсу осенью, съ простою русскою собакою за бѣлками. Рѣзко разносился бы здѣсь свистъ и вскрикиванія охотника, ободряющаго "катышка" или "шарика"; звонко бы раздавался голосъ собаки, подлаивающей бѣлку или глухаря-тетерева.
Причаливъ лодку и спрятавъ весла, мы навьючили на себя всѣ припасы и просѣкою пошли на мѣсто тока. Въ большомъ, хвойномъ, вѣчно-зеленѣющемъ лѣсу, люблю я смотрѣть вдоль по прямой, какъ будто пушечнымъ ядромъ прошибенной просѣкѣ. Вотъ тянется длинный, предлинный корридоръ въ глубину лѣса; зеленыя стѣны его вдали все темнѣе и темнѣе, все тѣснѣе сжимаются онѣ, и, наконецъ, упершись въ горизонтъ, теряются на немъ. А на верху стелется голубая лента неба, обрѣзанная зубчатыми вершинами деревъ также ровно и прямо, какъ и просѣка; только чѣмъ дальше, тѣмъ шире она разбѣгается въ обѣ стороны и потомъ сливается съ общимъ пространствомъ небесъ. Солнце, хотя и склонялось къ закату, однако же такъ и обливало насъ тепломъ и свѣтомъ. Смолистыя испаренія наполняли воздухъ. Повсюду тихо. Ни малѣйшаго шелеста не замѣтно было даже въ вершинахъ деревьевъ, неподвижно стоявшихъ съ опущенными вѣтвями. Пѣвчій дроздъ; усѣвшись на сухой сосновый сукъ, тянулъ со скрипомъ и трещаньемъ свою однообразную пѣсню. Гдѣ-то далеко взвизгивала сойка, ей вторилъ сорокопудъ, а сорокопуду подтягивалъ крестовикъ. По временамъ доносился стукъ дятла, усердно трудившагося надъ сухимъ деревомъ. Слышался гдѣ-то далеко голосъ кукушки, безпрестанно смолкающій, и двухколѣнное глухое бормотаніе дикаго голубя.
Вскорѣ мы дошли до большой, десятинъ въ сто, сѣнокосной нивы, расчищенной на низменномъ мѣстѣ. Вся она обросла по-подолу мелкимъ кустарникомъ кудреватаго ивняка, густо подернутаго крупнымъ, пуповчатымъ цвѣтомъ. Лѣсъ, окаймляющій эту росчисть, совершенно соотвѣтствовалъ низменности мѣста: съ лѣвой стороны тянулся приземистый, сосновый болотнякъ, съ правой косматыя, искривленныя березы мелькали въ опушкѣ бѣлизною своихъ стволовъ, а прямо уголъ нивы заглушался непроницаемой крепью ветлы и олешняка. Тощія, паршивыя ели, покрытыя мхомъ, клочками висѣвшимъ на опущенныхъ сучьяхъ, жигулистыя осинки съ кривыми, растопыренными сучьями, ольхи съ прошлогодними, разщедрившимися сучьями -- все носило иной характеръ противъ высокихъ мѣстъ бора, съ роскошнымъ насажденіемъ громаднѣйшихъ сосенъ и говорило объ особомъ мірѣ здѣшнихъ обитателей. Самая площадь нивы давала знать охотнику, какое населеніе занимаетъ эти мѣста: то выдается ложбинка, наполненная снѣговою водою, то кочковатое болотце съ перегодовалою и почернѣвшею осокою, то сухменскъ {Сухое, нѣсколько возвышенное мѣсто.}, съ соломою лѣтошняго бѣлоуса; индѣ ржавая потная кружевинка, индѣ мягкая моховая солотинка, подернутая кукушкинымъ льномъ.
-- Какое приволье-то!-- вскричалъ Абрамъ, когда мы выбрались на ниву. Со всѣхъ сторонъ слетъ: и съ бору-то тянетъ, и съ березины сюда же летитъ тетеревъ. Какъ не быть сдѣсь току! Опять для выводковъ-то какое мѣсто.
-- Мѣсто очень хорошо; но глухо. Не думаю, чтобъ много тетеревей слеталось.
-- Да здѣсь, батюшка, всегда на этакихъ мѣстахъ бываютъ тока. Открытыхъ полей тетерева боятся; а этта, въ затишьи-то, то ли дѣло. Здѣсь бы ихъ видимо-невидимо было, еслибъ не зырянскія петли.
Изъ-подъ ногъ выскочилъ бекасъ, далъ реля вправо, потомъ влѣво, затѣмъ быстро поднялся на высоту, и, ныря въ воздухѣ, разсыпался барашкомъ.,
-- Бекасишки водятся, сказалъ я.
-- Какъ не быть здѣсь бекасишкамъ; здѣсь, по примѣтамъ, и дупель долженъ быть, и ваншлепъ, и гусь пролетный, и всякая всячина.
-- Гдѣ же у васъ шалаши-то подѣланы?