Мы спустились внизъ по теченію саженъ сто и передо мною открылся весь разрѣзъ мѣстности, которая слыветъ здѣсь подъ названіемъ Ляйкоджа. Это широкій плоскій мысъ, обращенный подъ пожню и изрѣзанный на часто продольными логами, берега которыхъ то круто приподняты, то развалисты, какъ у блюда. Мѣстами по пожнѣ прошли полоски еловаго лѣса, съ смѣсью рябины и осины; послѣднія ярко краснѣли осеннею листвою на черномъ фонѣ хвои. Прямо черезъ мысъ, между прогалинами лѣса, сквозило верхнее плёсо Вычегды, дѣлавшей въ этомъ мѣстѣ крутой полукругъ. Основаніемъ своимъ мысъ Ляйкоджа упирался въ крутой увалъ, поросшій большимъ сосновымъ лѣсомъ. Такой же увалъ виднѣлся на другомъ берегу рѣки. Между ними образовалась лощина, посрединѣ которой крючила Вычегда. Взглянувъ попристальнѣе на такую мѣстность, не трудно догадаться, что увалы были первоначальными окраинами береговъ Вычегды, а долина дномъ ея, выступившимъ на степень суши въ позднѣйшія времена, Таковы прибрежья почти всѣхъ сѣверныхъ рѣкъ. Двина, Мезень, Печора имѣютъ подобныя же параллельныя гряды возвышенностей; нынѣ они отстоятъ на нѣсколько верстъ другъ отъ друга, но безъ сомнѣнія прежде омывались струями этихъ рѣкъ, которымъ они служили берегами въ эпоху высокаго стоянія водъ.
Скоро перемахнули мы чрезъ рѣку, спустились по противоположному берегу около четверти версты, заѣхали въ небольшой заливецъ и пристали къ тому пригорку, на которомъ подъ раскидистою густою сосною пріютилась крошечная избенка, срубленная на скорую руку. Собаки весело выскочили на сушу и начали строить козлы, радуясь, что наконецъ кончили долгій искусъ неподвижнаго сидѣнья въ лодкѣ. Абрамъ сбросилъ весла, бережно, съ признаками особеннаго уваженія вытащилъ свое ружье изъ чехла, отеръ его полою, хотя оно этого не требовало, потому что было совершенно чисто, пощупалъ въ выходѣ дула пальцемъ, крикнулъ, промолвивъ: "ружьецо, смертодавчикъ, догоняло сердечный, не выдай!" поставилъ его къ соснѣ и предложилъ намъ помочь ему вытащить находящуюся въ лодкѣ поклажу, что сейчасъ же и было исполнено.
VII.
Во время нашего переѣзда до Ляйкоджа мы видѣли не одно стадо летящихъ гусей. Пока день былъ пасмуренъ, вереницы ихъ тянулись низко, пробираясь между вершинами деревъ, какъ будто выплывая изъ глубины лѣса. Но по мѣрѣ того, какъ погода прояснялась, какъ напало проглядывать и пригрѣвать солнышко, стаи гусей поднимались все выше, летѣли быстрѣе и стройнѣе, звонко оглашая воздухъ своимъ металлическимъ говоромъ. Каждую стаю Абрамъ далеко провожалъ глазами и заранѣе опредѣлялъ ей мѣсто ночлега.
-- Вотъ эти, говорилъ онъ, на Сидоръ-Вичъ опустятся, а эти на Бѣломъ Бору жировать будутъ. Посмотрите, эка стая-то! на версту растянулась, въ Систы-Божъ летитъ, тамъ ночевать нарохтится!
-- Да почему ты знаешь, гдѣ какая стая сядетъ? спрашивалъ Александръ Ивановичъ.
-- По полету видно.
-- Какъ же можно по полету видѣть?
-- Да ужь видно! отвѣчалъ на подобные вопросы обыкновенно уклончиво и коротко Абрамъ.
Но предреканія Абрама чаще всего не сбывались, и гуси садились вовсе не на тѣ мѣста, которыя онъ имъ указывалъ. Впрочемъ онъ этимъ нисколько не смущался: "не сѣли на Сидоръ-Вичъ, ну такъ значитъ полетѣли дальше, въ Нидзесъ, тамъ отдыхи дѣлать будутъ," обыкновенно рѣшалъ онъ дальнѣшій вопросъ о будущемъ притонѣ летящей стаи.