IX.

Параллельно съ Вычегдой, на моемъ пути, тянулся глубокій логъ, наполненный водой. Правый берегъ лога былъ крутъ и оканчивался хребтомъ или валомъ, за которымъ была лощина, на столько низкая, что могла скрывать свободно идущаго по ней человѣка. Я направился по этой лощинѣ, по временамъ выходя на хребетъ и высматривая на логу утокъ, но, къ моей досадѣ, ничего не могъ оглядѣть на узкой лентѣ мутной воды, тянувшейся отъ меня въ даль версты на полторы и пропадавшей тамъ въ какомъ-то кочковатомъ болотѣ. Собака моя шла по лощинѣ и искала, но лѣниво; она видимо скучала отсутствіемъ дичи. Такъ прошелъ я около версты. Выглянувши изъ-за хребта въ послѣдній разъ на логъ, я увидалъ, въ самомъ концѣ его нѣсколько черныхъ точекъ. Сначала принялъ я ихъ за кочки, но потомъ, послѣ внимательнаго разглядѣнья, убѣдился, что это были утки. Подойти къ нимъ изъ-за вала было удобно и ловко; я подкрался на самую близкую дистанцію и, держа ружье наготовѣ, поднялъ голову. Штукъ шесть или семь кряковней рылись на берегу, въ грязи, и съ десятокъ плавало ихъ на водѣ, безпрестанно въ нее кувыркаясь. Оглядѣвши меня, утки всполошились и вытянулись. Я выстрѣлилъ въ тѣхъ, которыя сидѣли потруднѣе. Двѣ остались на мѣстѣ; всѣ остальныя поднялись и полетѣли въ разсыпную, такъ что, сдѣлавши второй выстрѣлъ въ угонъ, на лету, я убилъ только одного кряковня. Удачное начало охоты меня потѣшило: осенняя утка, когда и самецъ и самка, совершенно перелинявши, успѣли одѣться въ свое перо, очень жирна и можетъ считаться всегда за хорошую добычу, которую не побрезгаетъ никакой егерь.

Подобравши утокъ, я пошелъ далѣе уже по низменности самаго лога, перешедшаго въ ржавое болото, или, лучше сказать, паточину, съ мелкимъ кочкарникомъ и мочевинами, поросшими тонкой осокой. Именно такого мѣста давно я искалъ въ здѣшнихъ окрестностяхъ. Подобное болото -- истинное наслажденіе для охотника на красную дичь, такъ рѣдкую на здѣшнемъ далекомъ сѣверѣ. Бекасъ, дупель, гаршнепъ, курохтанъ, при своихъ перелетахъ въ теплыя страны, большими высыпками опускаются на ржавыя мочевины на роздыхъ, и живы въ моей памяти тѣ счастливыя поля, когда, бывало, въ ярославской губерніи, попавши на подобный высыпокъ, по пятидесяти выстрѣловъ выпускалъ я въ нѣсколько часовъ, наполняя ягдтажъ голенастиками. Зырянская же сторона не дала мнѣ подобнаго удовольствія ни разу.

Я радъ былъ встрѣтить хоть мѣстность съ тѣми признаками, которые указываютъ на присутствіе красной дичи. Діанка, вступивши въ болото, тоже какъ будто ожила и перемѣнила искъ. Вотъ она начала дѣлать крутые вольты, вотъ потянула и картинно остановилась. Сорвался бекасъ и, привѣтствуемый двумя выстрѣлами, перемѣстился на другой конецъ лощины. Опять стойка -- гаршнепъ, убитъ; три, четыре вольта, снова стойка, тоже гаршнепъ и этотъ убитъ. Изъ густаго хохолка осоки поднялись вдругъ два курохтана: одинъ спущенъ на повалъ, другой повалился съ перешибеннымъ крыломъ. Далѣе -- еще бекасъ, еще курохтаны, гаршнепы; и я, не пройдя и половины болота, выстрѣлялъ весь мой запасъ мелкой дроби. Принялся за крупную, но тутъ начались безпрестанные промахи, дичь полетѣла, собака стала горячиться, надо было кончить безполезное пуханье; я вышелъ изъ лощины на высокій крутой горбъ, которымъ оканчивалась здѣсь окраина лѣваго берега Вычегды, и сѣлъ отдохнуть.

Предо мною открылся удивительно знакомый видъ. Широкая рѣка величаво и спокойно катила свои воды. Круто поворачивая за острый мысъ, обросшій густымъ еловымъ лѣсомъ, она вдругъ пропадала на довольно значительное пространство и потомъ, выбѣжавши снова на первое свое направленіе, свѣтилась своею глянцовитою поверхностью уже вдали, нѣсколькими верстами ниже. На другой сторонѣ рѣки возвышался пригорокъ, обросшій курчавыми кустиками; съ одной стороны онъ постепенно понижался и переходилъ въ ровную, гладкую пожню со множествомъ зырянскихъ зородовъ, съ другой обрѣзывался крутымъ оврагомъ, который рѣзко упирался въ Вычегду, образовывая по обѣимъ сторонамъ своимъ остроконечные холмы. Подъ голового праваго холма, подъ высокою курчавою березою, пріютилась маленькая бревенчатая лачужка, съ крышею на одинъ скатъ. Все это было чрезвычайно мнѣ знакомо; точно такую же мѣстность я видѣлъ, но гдѣ и когда -- никакъ не могъ припомнить. Вотъ ясно, отчетливо рисуется въ моей памяти такая же широкая рѣка, тотъ же темный лѣсъ, изъ котораго она выходитъ, тотъ-же холмъ, тотъ же оврагъ, даже береза, даже старая хижина и закатъ солнца, сквозь рѣдкую занавѣсь тонкихъ облаковъ блѣдно освѣщавшій своими послѣдними лучами бѣдную, но мягкую въ очертаніяхъ, скромную въ краскахъ сѣверную картину.

Но гдѣ же, когда же я видѣлъ эту картину? Дакъ ни силился я допытать свою память, какъ ни ломалъ я голову, рѣшительно не могъ вспомнить. Должно быть подобная мѣстность удержалась во мнѣ изъ давно-прошедшаго, изъ далекаго, но всегда живаго и впечатлительнаго дѣтства. Иначе я припомнилъ бы по той очень естественной и простой причинѣ, которая кроется въ зрѣломъ возрастѣ, когда на все окружающее смотришь сознательнѣе.

Наступили сумерки, пасмурныя, сырыя осеннія сумерки. И даль, и лѣсъ, и пожни начали мѣшаться между собою, сливаясь во что-то одно цѣлое, тусклое и безраличное.

Въ небольшомъ отъемцѣ хвойнаго лѣса трещали дрозды, перелетая съ одного дерева на другое; гдѣ-то далеко слышенъ былъ стукъ топора, да скрипъ веселъ плывущей по Вычегдѣ лодки.

Вотъ несется стая мелкихъ куличковъ, со свистомъ разсѣкая воздухъ; за ними какъ стрѣла мчится ястребъ, вотъ онъ ударилъ въ самую стаю, но прошибся, взвился на воздухъ, остановился на немъ и однообразно замахалъ крыльями, держась въ одной точкѣ. А кулички полетѣли все далѣе и далѣе и наконецъ пропали изъ виду.

Раздался выстрѣлъ; эхо глухо на него откликнулось. Послышался говоръ гусей, ему вторило карканье цѣлаго стада воронъ, да сиплый голосъ всполохнувшейся кряковой утки.