Между тѣмъ уха поспѣла. Мы усѣлись кругомъ котелка и начали ужинать.
-- А водочки по чапорухѣ, вѣдь слѣдуетъ? спросилъ Александръ Ивановичъ.
-- Подобаетъ -- для возбужденія аппетита и подкрѣпленія силъ! отвѣчалъ я.
Добыли изъ погребца флягу и, пропустивши по стаканчику, передали Абраму.
-- Пошла душа въ рай! проговорилъ онъ, выпивая свою порцію.
Принялись за ужинъ. Уха показаласъ для всѣхъ удивительно вкусною; молча углубились мы въ опорожниваніе котелка.
А надъ нами и кругомъ стояла глухая, темная, тихая ночь. Ни звука, ни движенія, ни малѣйшаго шороха, ни на землѣ, ни на водѣ, ни на лѣсу, ни въ воздухѣ.
Много ночей на разныхъ широтахъ Россіи проводилъ я подъ открытымъ небомъ, но не запомню я такой страшной мертвенности, такого полнаго отсутствія жизни, какое было въ этотъ разъ. Въ самыхъ дикихъ мѣстахъ, въ глухую полночь, когда погружается въ сонъ вся природа, хоть какой-нибудь неясный, неопредѣленный звукъ, откуда-то доносившійся,-- жужжаніе ночной бабочки или жука, глухой гулъ въ лѣсу отъ крика далекаго полуночника, трескъ лопнувшей коры на деревѣ, шорохъ мыши въ кустѣ или тихій всплескъ рыбы,-- что-нибудь да изобличало живыя силы; а здѣсь все было мертво какъ въ могилѣ; казалось вся природа перешла въ непробудное оцѣпенѣніе...
XI.
-- Здѣсь встрѣтилась мнѣ удивительно знакомая мѣстность, Абрамъ,-- сказалъ я, развалясь передъ тлѣющими угольками, послѣ совершеннаго удовлетворенія аппетита ухою.