-- Чуть-чуть припомню; она послѣ сгорѣла, кажется.
-- Сгорѣла. Ну, вотъ пріѣхалъ баринъ. Время было великимъ постомъ, поостань пути. Пріѣхалъ, да сразу же и закутилъ. Ухо былъ человѣкъ!.. Кличъ подалъ сельскимъ бабамъ и дѣвкамъ, цѣлую вотчину ихъ созвалъ и пошла изба по горницѣ: пѣсни, скачъ, плясъ, гамъ, крикъ, дымъ коромысломъ въ домѣ. Въ это время къ нему и приступу не было; знали ужъ, и дѣдушка Михей зналъ тоже, не смѣлъ просить, пока не устоится, въ разумъ свой, значитъ, не войдетъ. Чрезъ недѣлю времени оправился,-- и пошелъ по селу шляться каждый вечеръ, ради здоровья. Въ тѣ-поры и мнѣ не однажды доводилось его встрѣчать, годовъ четырнадцати ужъ я былъ, помню его хорошо: попадется во тмѣ перекрестишься; такой былъ красавецъ писаный помеломъ изъ лахани! Высокій, черный, рябой, носъ горбатый и вострый, какъ у волжской расшивы. И овороватый же онъ былъ человѣкъ, большой обидчикъ и придира. Какъ теперь помню, какъ онъ медвѣжатниковъ проучилъ. Видите-ли, два нижегородца на Разваляево пришли съ ручными медвѣдями. Село сбѣжалось смотрѣть; особо бабы и мальчишки по глупости своей большое удовольствіе находятъ позѣвать на медвѣдя, тащатъ вожакамъ печенаго и варенаго, масла и яицъ, всячины. Такъ было и о ту пору: бабья и ребятишекъ куча набралось около медвѣдей. Началось преставленье: стали показывать, какъ малые ребята горохъ воруютъ, какъ красныя дѣвицы передъ зеркаломъ сидятъ одѣваются, чистою водицею умываются, алыми румянами натираются; какъ старыя старухи и бѣлолицы молодухи на барщину идутъ хромаючи, а съ барщины -- припѣваючи,-- а медвѣдь все это выдѣлываетъ: на барщину идетъ,-- подпирается палкой, ногу волочитъ, прихрамываетъ; а съ барщины бѣгомъ, въ припрыжку... Вдругъ откуда ни возьмись на это самое мѣсто Н. "Вы, говоритъ вожакамъ, что за народъ такой? Вы, говоритъ, какъ смѣете крестьянъ моихъ смущать, да вмѣстѣ съ ними надъ барщиною потѣшаться? Я, говоритъ, покажу вамъ, какъ ходить на барщину! Эй! берите, говоритъ, ихъ, да въ хлѣвъ; да сейчасъ дать знать становому и исправнику; надо проучить хорошенько этихъ негодяевъ. Тѣ въ ноги. Батюшко, говорятъ, помилуй! Мы твоей чести обижать не хотѣли; отпусти ты насъ Христа-ради! сей часъ уйдемъ изъ села вонъ.-- Э, нѣтъ, говоритъ, други любезные! я вамъ дамъ себя знать, вы у меня дешево не раздѣлаетесь! Въ хлѣвъ, говоритъ, ихъ, да медвѣдей отобрать, да сейчасъ къ становому. Взвыли бѣдняги мужики: -- "возьми, говорятъ, съ насъ что хочешь, только отпусти!" Ну, онъ ихъ и облупилъ же: какія деньжонки были, полотнишки, даже масло-то, яйца-то, все обобралъ, бездушникъ, и чистехонькихъ изъ села вонъ прогналъ. А дѣло-то ихъ бѣдное, промыселъ этотъ самый горькій: хоть и съ медвѣдями, а все равно, что нищіе, по міру же ходятъ, по копѣйкамъ да по грошамъ сбираютъ, во всю зиму-то какихъ-нибудь по полусотнѣ рублишковъ наколотятъ, и тѣ для оброка. Онъ этимъ не сжалился: выпотрошилъ у бѣднягъ карманы и прогналъ. Вотъ каковъ былъ сахаръ медовичъ!
-- Помилуй, Абрамъ, да вѣдь это чортъ знаетъ что такое! Ну, пусть посылаетъ за становымъ,-- противозаконнаго тутъ нѣтъ ничего, замѣтилъ Александръ Ивановичъ.
-- Эхъ, батюшка! вы это по нынѣшнему говорите, а въ тѣ годы было не то; пріѣхалъ бы становой, стали бы орать два голоса вмѣсто одного и еще больше бы вожаковъ настращали; такъ лучше отступиться отъ грѣха.
-- Опять весной съ мужиками охотниками какія штуки выкидывалъ. Мѣста около Разваляева привольныя; утки въ водополицу тьма-тьмущая, а все держатся около полей. Вотъ, крестьяне, у кого ружьишки есть немудрыя, и позалягутъ съ вечера въ межи; особо передъ праздникомъ, когда дичинки-то и для кашицы, и для жарковца хочется. На ночь вся утка сплывается къ берегамъ на старую жниву кормиться; охотники и дожидаются, пока вплоть до дула налѣзетъ утки по десятку, чтобъ однимъ выстрѣломъ положить нѣсколько паръ. Какъ только провѣдаетъ Н., что мужички по межамъ разлеглись на сторожку утокъ, и отправится въ поле съ собакой. Песъ у него былъ лягавый страшной величины, Ерусланомъ кликали. Выйдетъ баринъ на самую середину поля, схватитъ своего Еруслана за шиворотокъ и давай вздувать нагайкой; а горло-то у того было, какъ кадка, и заоретъ; а онъ его нагайкой-то еще больше, а тотъ еще пуще; утки и взлетятъ со всѣхъ мѣстъ, вслѣдъ за ними и охотники начнутъ подниматься съ длинными рожами; а Н. покатывается со смѣху: весело, что начудесилъ.
-- Пошелъ дѣдушка Михей поговорить съ бариномъ насчетъ своего дѣла. Тотъ ничего, выслушалъ и, какъ быть слѣдуетъ, разспросилъ обстоятельно обо всемъ, потомъ пожелалъ повидать невѣсту, Анну Михевну, значитъ. Привелъ старикъ дочку, баринъ взглянулъ на нее и глаза у него замаслились, какъ у голоднаго волка на лакомый кусокъ. "Хорошо, говоритъ, Михей, я подумаю, еще время не ушло; все, говоритъ, устроимъ; ступайте съ богомъ!"
-- Постой, Абрамъ: ты не сказалъ, женатый былъ баринъ-то или холостой? спросилъ Александръ Ивановичъ.
-- Былъ женатъ, да жену въ могилу свелъ; милостивая, говорятъ, и добрая была барыня,-- въ чахоткѣ сгинула; двое дѣтокъ остались, по пансіонамъ распихалъ; мать старуха была, барыня такая высокая, горбоносая, сухая, точно вяленый судакъ, между своими была строгая, на сусѣдствѣ уважаемая: ту почиталъ и побаивался ее. Пристрастье къ церкви старуха имѣла, стращала имѣнія лишить, такъ онъ у нея былъ постоянно на притужальникѣ, при ней и остерегался... Да дома-то она мало живала: по монастырямъ больше, да у дочери; замужъ была выдана, въ Тверскую губернію за богатаго барина; такъ все больше тамъ проживала; а когда наѣзжала на Разваляево -- шелковый при ней дѣлался. Хитеръ, бѣсъ!
-- Пашня наступила. Весна въ тотъ годъ была благодать божія: теплая, ясная, тихая. Старуха Н. пріѣхала въ усадьбу къ сыну съ какой-то богомолкой, трясучкой, да съ блаженнымъ странникомъ. Любила, покойница, всѣхъ этихъ божьихъ людей. Пріѣхала и появилась въ домѣ неугасимая лампадка; а самъ къ хозяйству усердный такой сдѣлался: съ утра до вечера въ полѣ. Дѣдушка Михей къ старухѣ опять насчетъ своей просьбы. Та на отрѣзъ сказала: не мое дѣло; сынъ всѣмъ у меня завѣдываетъ, къ нему ступай; я, говоритъ, ни во что сама не вступаюсь! Такъ старикъ не причемъ опять и остался. А Семенъ все больше и больше любитъ дѣвку, все худалъ и сохъ. Анна же, какъ пташечка, распѣвала себѣ пѣсенки, и по праздникамъ весело водила хороводъ, ни о чемъ не горюючи; да и горевать-то, правда, было не о чемъ: на счетъ замужества отецъ больше хотѣлъ, а ей до Семена, кажись, и дѣла никакого не было; значитъ все шло по пути, и дѣвка жила во всемъ своемъ желаньи.
-- Баринъ же тѣмъ временемъ на Анну тоню сталъ закидывать; смущалъ ее подарками, подсылалъ Микитиху (старуха такая на селѣ жила, семьдесятъ ужъ ей было, а еще козыремъ смотрѣла, старая вѣдьма, и всѣми этими дѣлами мастерица была заправлять); дѣвка не поддавалась, не шла ни на какія приманки, потому, значитъ, на чести хотѣлось ей жить и худой славы про себя не прокладывать. Барина это сильно занозило; давай онъ дѣломъ вертѣть круто. Семена отослалъ въ другую усадьбу на жительство, а дѣдушкѣ Михею объявилъ, что беретъ онъ его и съ дочкою во дворъ. Такъ бы это дѣло и было, еслибъ не старуха Н. Пришелъ къ ней дѣдушка Михей и сталъ просить милости.-- "Чѣмъ я, говоритъ, сударыня, прогнѣвилъ барина? Какой я работникъ во дворѣ, коли кости отъ старости въ тѣлѣ совсѣмъ порасхлябались и скрипѣть начали? Помилуйте, говоритъ, матушка, заставьте за себя Бога молить..." ну, и такъ упросилъ старуху; она сказала: "хорошо!" а ужь коли сказала это, значитъ и будетъ такъ. Ушолъ Михей. Старуха призвала сына и такъ на него, говорятъ, зыкнула, что тотъ сразу осѣлъ; блѣдный отъ нея вышелъ, точно въ холодной водѣ выкупался; однакожъ намѣренія своего на счетъ Анны не оставилъ, только другимъ манеромъ дѣло повелъ. Прикинулся мелкимъ бѣсомъ и давай за дѣвкою ухаживать: пойдетъ-ли на охоту или въ поле, старается съ ней встрѣтиться, и какъ будто это невзначай; при встрѣчѣ ласковое слово ей скажетъ, пошутитъ весело, и та ничего, остановится съ нимъ, пошутитъ и посмѣется: дѣвка была бой, развеселая дѣвка, нисколько не застѣнчивая.