XII.
Пора было на ночлегъ. Дрова на нашемъ пожкѣ уже всѣ погорѣли и едва тлѣющія головешки густо подернулись пеленою бѣловатаго пепла. Мѣсяцъ склонялся къ закату: одна рогатая половина его уже спряталась за лѣсъ, другая же выставлялась изъ-за темныхъ елей острымъ клиномъ, какъ сошникъ зырянской косули. Издалека доносилось однообразное трещаніе козодоя и заунывное вабенье зайца въ лапу, первые звуки, нарушившіе тишину глухой, осенней ночи.
-- Ишь его косого забираетъ, какіе тоны выводитъ! сказалъ Абрамъ, прислушиваясь къ заячьему вабенью.-- Съ полуночи своротило, пойдемте-ка на боковую.
-- Ты почему знаешь, что съ полуночи своротило? спросилъ В.
-- А, вишь, заяцъ надоланиваетъ въ лапу: это онъ утреннюю зорю бьетъ.
-- Будто это заяцъ? Непохоже что-то. Не ошибаешься ли ты, Абрамъ? Птица, можетъ, какая-нибудь? возразилъ опять В.
-- Я вамъ говорю -- заяцъ. Ужъ это я доподлинно знаю, потому самъ видѣлъ, какъ онъ это выдѣлываетъ. А вотъ какъ и видѣлъ-то: случилось мнѣ быть на тягѣ валюшней въ даниловскомъ уѣздѣ -- въ березовыхъ полоскахъ. Только позапоздалъ я, знаете. Ужъ штуки три было у меня убито, пора бы домой, да еще одинъ валюшень леталъ, такъ вздумалось его подождать съ полчасика; стою у густой такой ели, да слушаю, какъ соловушко распѣваетъ. Вдругъ около самого меня: "ва-ва-ва, ва-ва!" и смолкло. Я оглянулся -- ничего нѣтъ. Потомъ погодя немного опять заголосило; опять осматриваюсь -- опять ничего. А ужъ темненько было, заря потухала и звѣздочки на небѣ рѣденько свѣтились. Минуточку спустя зашабостило что-то въ кустѣ, заяцъ выскочилъ, матерой такой; присѣлъ подлѣ самого меня, поднялъ переднюю лапу, и давай себя колотить по мордѣ, а самъ "ва-ва-ва-ва-ва!" Э, думаю, штукарь; такъ это ты запускаешь такіе тоны! Прежде, знаете, я слыхивалъ часто по зарямъ этотъ голосъ, и, какъ ваше-же теперь дѣло, недоумѣвалъ, чей бы это былъ? А вышло вотъ чей,-- заячій. Ну вотъ стою я, не шевелюсь, дожидаюсь, что будетъ дальше. Долго косой вабилъ въ лапу и послѣ каждаго раза въ промежутки станетъ на заднія лапы и прислушивается. Вдругъ другой заяцъ, самка должно быть, выскочила изъ полоски къ этому и давай съ нимъ козлы строить. Бѣгали, бѣгали и легли другъ противъ дружки, какъ щенки, когда розыграются. Въ это самое время откуда ни возьмись лисица, и крадется къ нимъ, и крадется какъ кошка подъ воробьевъ, а у самой глаза-то такъ и сверкаютъ, какъ двѣ огненныя искорки. Одинъ косой увидалъ и шмыгнулъ въ кусты. Другой только приподнялся на заднія лапы, должно быть послушать хотѣлъ, какъ она и сѣла ему на шиворотокъ, да тутъ же въ одну минуту и свернула его...
-- Что же ты не стрѣлялъ по лисѣ-то, Абрамъ, коли все это передъ тобою происходило? спросилъ Александръ Ивановичъ.
-- Эхъ, батюшка, да вѣдь я же говорю вамъ, что это случилось на тягѣ валюшней, значитъ, ружье было заряжено бекасинникомъ; а бекасинникомъ-то ей ни рожна не подѣлаешь. Да если бы и не бекасинникомъ, не сталъ бы стрѣлять: что занапрасно звѣря губить! Весной лиса клокастая: отеребокъ -- отеребкомъ, никуда негодная, не-почто, значитъ, и бить ее.
Забравшись въ баньку и изладивъ на нарахъ постель, мы улеглись на нее всѣ трое въ ловалку. Александръ Иванычъ заснулъ скоро, потомъ захрапѣлъ Абрамъ, затѣмъ и я впалъ въ какое-то полузабытье, въ полусонъ. Мнѣ было отчего-то тяжело и душно, голова горѣла, въ вискахъ стучало и все тѣло какъ-то болѣзненно ныло. Такого состоянія я никогда на себѣ не испытывалъ: меня клонило ко сну, но лишь только я засыпалъ, какъ непомѣрною тяжестью начинало давить грудь, дыханіе становилось труднымъ и, при странномъ замираніи сердца, всего меня невольно прохватывалъ какой-то ужасъ. Я чувствовалъ, что это во снѣ и хотѣлъ пробудиться, но не могъ пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языкомъ. Лишь только удавалось мнѣ сбросить съ себя сонъ, снова томительная дремота, снова страшно тяжелое состояніе сна, спираніе дыханія, невыносимо-мучительное страданіе въ сердцѣ и болъ но всемъ тѣлѣ.