-- Дрянь-погода! Оттуда будетъ большой дождикъ, сказалъ я Абраму. Не воротиться-ли домой, да не залечь-ли спать? А? Какъ ты думаешь?
-- Что дождикъ: не сахарные, не растаемъ. Какова пора, ружья въ чехлы уберемъ, а сами подъ стогъ. А не то, пожалуй, и домой. Какъ сами знаете...
Въ самомъ дѣлѣ, подумалъ я, не сахарные, не растаемъ. Отчего же не идти, коли есть возможность.
Каждому истинному охотнику понятно чувство, начинающее по своему безпокоить его съ той поры, какъ онъ задумалъ идти на охоту; въ особенности же съ того часа, когда уже онъ собрался на нее и вынужденъ еще пережидать цѣлую ночь до ея начала. Это какое-то особенное, строптивое чувство: его мудрено объяснить. Я, по крайней мѣрѣ, не берусь подводить его подъ психическія начала, хорошо зная, впрочемъ, что оно имѣетъ свой особенный характеръ, что оно тревожно, докучливо, и вмѣстѣ съ тѣмъ пріятно и доступно только душѣ охотника. Охотничья страсть начинаетъ разбирать еще съ вечера; тутъ разсчитаешь удачу, даже всѣ мѣткіе выстрѣлы, весь ходъ охоты со всѣми ея удовольствіями такъ и рисуется въ воображеніи. Ляжешь пораньше спать, чтобъ запастись силами: не тутъ-то было,-- сонъ наступаетъ трудный, безсвязный; его нельзя даже назвать сномъ; это какой-то полу-сонъ: то и дѣло открываешь глаза. Иногда и никакого сна нѣтъ: тревожно ворочаешься съ боку на бокъ, да прислушиваешься, въ ожиданіи желаннаго времени, къ бою стѣнныхъ часовъ, и считаешь качаніе маятника. Вотъ, наконецъ, дождался, вышелъ изъ дому и что же?-- холодно, вѣтеръ, дождикъ; погода гадкая, вовсе неудобная для охоты. Планы разрушаются, а не хочется, чтобъ они разрушились. Что дѣлать въ такомъ случаѣ? Чтобъ не ворочаться, начинаешь природу объяснять по своему: находишь, что холодно потому именно, что еще утро; что солнце еще низко, поднимется повыше -- обогрѣетъ; что изъ этихъ облаковъ дождика не будетъ -- ихъ пронесетъ вонъ туда, вѣтеръ затихнетъ, день долженъ разгуляться. Словомъ, какая бы погода ни была, непремѣнно найдется возможность отправиться въ поле, если ужь собрался. Такъ ужь это бываетъ съ охотниками всегда, такъ было и съ нами въ ту нору. Объяснивъ настоящее состояніе погоды въ свою пользу и найдя ее въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ даже очень благопріятною для отысканія дичи, мы нахлобучили фуражки, подхватили ружья замками подъ мышку, чтобъ не замокли, и рѣшительно отправились на мѣста.
Армида бѣжала впереди шагахъ въ сорока. Она искала довольно усердно, но ничего не могла причуять. Обойдя яровой хлѣбъ и два небольшихъ болотца, мы повернули въ некошенныя нивы. Погода дѣлалась хуже, вѣтеръ дулъ сильнѣе, черное облако росло и быстро подвигалось къ намъ, дождикъ крупнѣлъ.
Намъ пришлось идти высокимъ пыреемъ. Пожелтѣвшіе листья его и обсоломѣвшіеся стебли смотрѣли осенью. Собака заискала. Слѣдъ былъ горячій. Она быстро бросалась то на ту, то на другую сторону, круто поворачивалась и дѣлала прыжки. Подобный безпокойный искъ бываетъ по увертливой, бѣгучей дичи: по коростелю, или по болотной курочкѣ. Эта дичь чрезвычайно утомляетъ собаку и портитъ ея стойку.
-- Видно сову по полету: по дергачу ищетъ проклятая. Армида, назадъ! назадъ, Армида! свирѣпо закричалъ Абрамъ.
-- Не трогай ее, братецъ! "На безрыбьи и ракъ рыба," -- убьемъ хоть дергача, сказалъ я Абраму, излаживаясь стрѣлять.
-- Стоитъ терять зарядъ на этакую дрянь, еслибъ....
Но не успѣлъ онъ договорить, какъ коростель, вспугнутый собакою, взлетѣлъ изъ высокой травы и отвѣсивъ неуклюжія ноги, торопливо потянулъ къ лѣсу. Я выстрѣлилъ, коростель упалъ, Армида подала его.